Komi Zyrians Traditional Culture

КОМИ КУЛЬТУРА ГРАММАТИКА СЛОВАРИ ЛИТЕРАТУРА МУЗЫКА ТЕАТР ЭТНОГРАФИЯ ФОТОАРХИВ КНИГИ

КАЛЛИСТРАТ ЖАКОВ · В ХВОЙНЫХ ЛЕСАХ - РАЗСКАЗЫ КОМI-МОРТА

В ХВОЙНЫХ ЛЕСАХ
РАЗСКАЗЫ КОМI - МОРТА.
К.Ф.ЖАКОВ.
С.-ПЕТЕРБУРГ, 1908.
Книгоиздательство "ПАРМА".
Типография училища глухонемых
(М.Аленевой). Гороховая, 18.

Содержание:
· Тунныръяк · стр.5-9
· Рос · стр.10-14
· Дарук-Паш · стр.15-23
· Дочь пармы · стр.24-30
· Дарья Родионовна · стр.31-38
· Майбыр · стр.39-55.

ОТ АВТОРА

Север оживает, и дух пробуждается в нем. Долгое время этот далекий и холодный край, чуждый культуре и мапо доступный исследованию, не воспетый в поэзии, казался унылым, скучным и однообразным.

Но вот Ибсен, Оскар Уальд и др. привлекли внимание народов силой своего вдохновения к картинам северной могучей природы, полной неведомых чар, изобразили характеры людей, рожденных среди гранитных скал; наш художник, талантливый северянин Борисов, показал нам таинственные берега студеного моря, красоту северного солнца.

Теперь, когда на берега Печоры, Ижмы, Вычегды и др. устремляются богатые и предприимчивые люди, когда заступ и бурав прикоснулись к девственной почве, таящей в недрах своих скрытые доселе богатства, когда близок конец патриархальному укладу жизни северян,— решился я познакомить людей с душою севера и издать наивные рассказы Комиморта, старика певца и сказочника, которого я встретил на берегах маленькой речки Кельтмы, впадающей в Вычегду, изобильную водою. Живет он в сосновой избушке "кола" или "чом" близ дремучего леса. Летом пасет стада керчемских крестьян, зимою рыбу ловит из-под прозрачного льда. Он глубоко знает все хитрости и изобретения охотников, жизнь зверей и птиц, дела богов, еще обитающих на уральских горах и в многоводных реках севера, тайные помыслы людей, добрых и злых.

Этот благодушный старик принял меня в свою избушку и влил новые струи жизни в мое сердце своими сказаниями о тайнах севера; на пастушеской свирели он спел гимны в честь бога-Шуа, на ветхой бандуре сыграл древние песни северных народов. Раны, нанесенные мне культурой в мозг и в сердце, он исцелил своими мирно льющимися рассказами о делах героев, живших по берегам Печоры и Вычегды и в лесных пармах "Каменного пояса".

К.Жаков, 1908.


ТУННЫРЪЯК


К.Жаков "В хвойных лесах ·
· Разсказы комi-морта".

На высоком берегу реки Вычегды стояла ветвистая ель. Она одинока была среди полей, но безтрепетно встречала страшные бури и вьюги. Под сенью этой кряковистой ели была избушка чародея Тунныръяка. Много у него хлеба росло — ржи и ячменя — около великого дерева, но не этим богат был Тунныръяк. Он гадал, предсказывая далекое и будущее, и давали ему шкуры зверей (и плитки серебра) за его прорицания, но не этим был богат многославный колдун. Он был хозяин лесов и реки Вычегды. Не давал пропуску ни лодкам, ни судам по реке, ни пешим караванам, мимоидущим невидимыми тропинками в дремучем лесу. Все было его, что находилось в окресностях чародея. И этим был богат Тунныръяк.

В двух-трех верстах от него жила вдова, прекрасная Ирина, дочь Пармы, подруга чародея. После разбойничьих подвигов, слушая ее ласковые слова, любуясь ее красотой, часто отдыхал Тунныръяк у своей (полногрудой) подруги.

Счастливо протекали дни, годы и десятилетия для волшебника, жившего под высокой елью. Никто не смел напасть на него: достаточно было ему чашки воды и он своим чародейством устраивал фонтаны, потоки, ручьи и озера около своего дома, и никто (тогда) не решался подойти к такому туну. Бить его мечом, все равно что ударять саблей волны ручья или крошить пену морскую. В воде была вся сила его.

Рассердились добрые боги на Тунныръяка за его разбои, а злые люди позавидовали его счастью, и стали думать, как бы погубить его.

Был его соперник, колдун, кузнец Федор, он много раз пробовал с ним тягаться в знании заговоров, но видел, что он слаб в сравнении с Тунныръяком. Тогда кузнец Федор отправился на чужую сторону и пригласил из далеких мест искусных (еретиков) "ведунов".

Пришли ведуны, "еретики" и решили сжечь чародея; вместе с его домом и широковетвистою елью: они полагали, что в столетнем дерева вся его сила.

*   *   *

Костры развели около дома Тунныръяка и зажгли их. Великий пламень обнял дом и дерево чародея. А тот сидит у окна: "дети, дети, где вам меня взять, неразумным, беззаговорным". После этих слов открыл он волоковое (слуховое) окно и двери дома, и потекла вода из дверей рекою, а из слухового окна многогаумным ручьем, который скачет с высоких холмов, и нипочем ему камни и деревья. Вся окресность залита была водою. Огонь потух, и все колдуны убежали от сердитого потока, покрытого белой пеною.

*   *   *

Повесили свои носы мудрецы лесные, не знали они, как погубить хитрого Тунныръяка. После долгой думы один старик сказал: "где не хватает силы, так пустить надо коварство. Где ничего не значит мужчина, там женщина все достигает, убедим же мы мудрую Ирину, что друг ее чародей — зло всего нашего племени и она погубить его".

*   *   *

Как сказали, так и сделали туны—враги Тунныръяка. При каждом удобном случай они стали говорить с приятным лицом Ирине, как убийственны для всех разбои чародея, и просили ее, чтоб выведала, когда он теряет свою силу, когда он больше всего боится своих заклятых врагов. Долго не соглашалась Ирина с ними, долго спорила с лесными колдунами верная подруга Туныръяка. Шли дни за днями, ей не хотелось обманывать чародея, жаль было ей разбойника, голова которого была покрыта черными кудрями и в глазах постоянно искрилось пламя любви к ней, но заговорщики настойчиво просили ее, угрожая иначе прокляием богов, которые не любят душегубцев разбойников, наконец дала она обещание все выведать у своего друга.

*   *   *

Тунныръяк, хотя догадывался о происках врагов, но так презирал замыслы их, что спокойно проводил дни и ночи в своих хоромах, выглядывая в слуховое окно на своих неприятелей и посмеивался над их безумием. Часто видели прохожие в окно его черную бороду и длинный, как у орла, нос, и быстрыми шагами пробегали мимо его дома.

Настал жаркий летний день, прошел он, и прохладный вечер наступил. Румяная заря (золотой лентой) покрыла край неба. Разбойник пошел к мудрой Ирине в гости; хотя его вещее сердце и чувствовало беду, но не боялся он, давно уже привык не дорожить ни своей, ни чужой жизнью. Сильно ласкала его мудрая Ирина, ослабел от ее любви могучий Тунныръяк. Тогда села перед ним Ирина и спросила, поглаживая его бороду: "скажи, мой друг, когда бываешь слабже всего и как могли бы погубить тебя твои враги?"

— Не на добро спрашиваешь ты об этом, Ирина — ответить чародей, но чтобы ты знала, как я верю тебе, скажу: я сейчас очень слаб, малый ребенок может победить меня, как ты сильно ласкала. Погибнуть же я могу в конец когда не найдется в избе ни одной чашки воды. Так сказал Туныръяк, и вскоре уснул, убаюкиваемый тихим вечером. Как только он уснул, Ирина убрала всю посуду с водой, так что нельзя было найти ни одной чашки воды во всем доме. Затем быстрыми шагами пошла она к лесу и передала колдунам свой разговор с Туннырьяком. Как только они узнали, что Як ослабел и воды нет в доме ни капли, бросились все к избушке Ирины.

Проснулся Тунныр от шума оружия и бросился к лохани, к ушату, к ведру с водой, но ничего не было в доме, дальновидная подруга вынесла все из избы.

Тогда разбойник выскочил в окно и побежал к реке, к великой Вычегде. Он был уже близко к берегу, уже не вдалеке была прозрачная река (и тогда беда бы была врагам), но кузнец крикнул ему: "о Тунныръ! не хотел ты ни от кого бежать, а теперь нас испугался!" Тут разбойник остановился, стали его рубить мечами и колоть копьями его враги. Но смерти не было чародею.

Тогда он сказал: "подождите, чем мучить меня, лучше убейте — рассеките меня накрест и наотмашь мечами и я умру".

Рассекли его накрест и наотмашь, и тут умер знаменитый Тунныръяк. Дом его и великое дерево были сожжены.

Много лет прошло с тех пор (зима и лето постоянно чередовались), раскаялась Ирина в том, что сделала она, велела воздвигнуть высокий курган над костями чародея, которые были обложены хищными зверями и птицами. До сей лоры стоит этот холм, холм знаменитого Туннырьяка.

(И страшно, страшно проходить мимо его — там слышен звон ручья и шум ветвей, как бы в дремучем лесу).

Опубл.: К.Ф.Жаков. В хвойных лесах. Рассказы коми морта. С.-Петербург, 1908, стр.5—9.

РОС (Голик)

Один человек жил в деревне, близ пармы дремучей. Он ничего не боялся, ни среди людей, ни в лесу. Раз, похваставши, что ничего с ним не случится, пошел он в нетопленую баню, построенную на берегу темного ручья. Была глубокая осень и ни зги не было видно на улице.

Вошел человек в баню и стал шарить рукою, отыскивая дверь. Он отворил ее, дверь скрипнула. Внутри: он круглую каменку нашел и хотел было уже один камешок взять, который почернее, чтобы показать его всем в деревне, да вдруг кто-то схватил его за руку. Человек вздрогнул, волосы у него стали дыбом, но остался он на месте и спросил: "кто меня держит?"

— Я, ответил голос.

— Отпусти меня.

— Нет, не отпущу, продолжает голос.

— Отпусти, просит человек.

— Если дашь обещание жениться на мне, отпущу.

В день Пятницы будет наше обещание. — Дивится парень и думает, как ему быть.

— Делать нечего, — сказал он потом,— даю обещание, теперь отпусти.

Рука исчезла, но опять раздались слова: "жди меня в пятницу". Изменилось лицо человека. Все изумились, когда пришел он к людям. Что с ним, спрашивали его. Он ничего не ответил. "Потом узнаете", только он сказал.

Идут дни в деревеньке близ Пармы дремучей. Человек с ужасом ждет Пятницы. Пришла она. Собрался он в церковь. Взял с собой родителей, друзей, сторож открыл им церковный двери.

"Жених здесь и вся его родня, только невесты нет", говорят шопотом все, уже догадавшись о тайне.

— Придет, думает жених. Действительно, немного погодя все увидали — идет по дорожке красивая девушка, очень красивая.

Она подошла к церкви.

— Я невеста, сказала она, идите в церковь.

Призвали попа.

Стоят жених и невеста рядом. Жених смотрит на нее и думает: "как человек по виду, даже очень красива, диво, но человек ли? да делать нечего".

Обвенчались, пришли из церкви и стали пировать. Все диву даются, откуда такая красивая девушка.

Солнце зашло, разбрелись гости по домам. А человек смотрит на свою жену, и ужасом наполняется его сердце. "Откуда она, кто такая? в бане она нашла его".

— Не бойся ты меня, Степанушко, отвечаешь жена. Я человек, не бойся меня, живи со мной, как с женою.

— Откуда ты, кто твои родители, почему ты?..

— Не сердись и не бойся, отвечает красивая жена, пуще всего не ругайся. Будет пора, все узнаешь.

Живут молодые. Все не спокойно у Степана на сердце.

Выпал снежок на землю, началась зима. "Запрягай свою лошадку", говорить жена Степану. Тот испугался и обрадовался. "Куда то поведет меня".

— Вот так поезжай, сказала жена Степану.

— Тут дороги нет.

— Ничего поезжай, теперь снежку немного. Едут по бездорожью. Дремучее становятся пармы,— таинственнее ложбины. "Куда-то едем?" "Кто же может жить, в парме, где нет ни лугов, ни пожен, ни пашни", думает Степан. Но крепится и едет. Наконец, уже совсем стало мрачно, и жутко стало на сердце у человека. Ему кажется, что везет его жена на верную гибель, да и жена ли она, которая сама его нашла в бане темной ночью на берегу страшного ручья.

Какие-то неведомые существа чудятся ему между деревьями.

Но вот жена остановила лошадку. — "Вставай, муженек, приехали, за этой елкой стоит избушка. Туда пойдем". Идет Степан с женой к избушке (Посреди пармы кем-то она построена). Поднимаются на крыльцо (скрипучее) и слышать, ребенок не своим голосом плачет внутри избушки, и кто-то стучит, сильно качая зыбкой.

"Вот так приехали", думает Степан: "хороша родня". Дверь отворилась, гости вошли в комнату. Ребенок лежит в люльке и ревмя ревет неутешно, даже жалко и жутко слышать, а старуха сидит и стуча стучит зыбкой, качая его.

— Вот уж двадцать лет так качаю его, все ест и кричит, и не растет, ворчит старуха.

"Куда приехал я", думает Степан: "что за диковины всё вижу".

— Ничего, ничего, не пугайся, Степан, говорить его жена. А ты, старуха, клади ребенка на пол. Старуха положила ребенка на пол. Он худой, худой такой, сишй, некрасивый "ау, ау!" все кричит.

— Иди, муженек, принеси осиновое корыто, говорить спокойным голосом Степанова жена. "Что уж не есть ли хотят ребенка-то", думает ее муж: "Может быть ведьмы" ("может быть старуха-то баба-яга"). Принес он из сеней осиновое корыто. Его жена со старухой, ничего не говоря, прикрывают ревуна ребенка корытом.

— Теперь ударь топором три раза по корыту, Степанушко, говорить его вещая жена. Степанушко ударил: раз, два, три.

Взяли корыто, а под ним голик лежит на полу, а ребенка как не бывало.

"Вот, Мама, вспомни", тут сказала вещая Марья: "ты когда носила меня под сердцем, нехорошее думала, а когда родила, недоброе слово сказала, вот и подменили твоего ребенка, меня взяли от тебя и тебе положили голик, и качала ты его двадцать лет. Голик, так голик и есть, он все ревел и ел, и не рос. Меня же в бане держали и такой закон постановили: "если не полюбить меня человек, и не женится на мне, никогда мне не быть человеком, а веки-вечные жить в бане и пугать людей своими длинными волосами". "Но явился человек и не испугался меня, и полюбил, и в церковь пошел со мной, и крест мне дал, не ругался никогда, и вот я стала человеком. Теперь и ты прощена, моя маменька. Оденься, поедем со мной к людям!"

Обнялись, поцеловались и расплакались все трое после этих слов. Затем, успокоившись, вышли из избушки и сели все трое в сани.

Вечер наступил и луна показалась на небе и светила им между деревьями, указывая неизвестную тропу в парме дремучей. Так приехали они в свою деревушку, и зажили на славу, на радость добрым людям, и на зависть элым. Все дивовались и любовались красотою и умом жены Степанушки, вещей Марьи. Она же любила своего мужа, как красное солнышко.

Опубл.: К.Ф.Жаков. В хвойных лесах. Рассказы коми морта. С.-Петербург, 1908, стр.10—14.

ДАРУК-ПАШ

Прозрачная Щугур-ю несет свои воды с лесистых Уральских гор в многоводную Печору. Берега реки Щугура окаймлены дремучей пармой, от которой веет величием и унынием севера.

Недалеко от устья этой горной реки была деревенька, где жил десятилетнй мальчик Дарук-Паш, уже крепкий работник и помощник отцу. Люб был он матери, с сияющими, как звезды, с серыми глазами, мальчик, одетый в черные панталоны и в синий кафтан, с шапочкой на голове, сшитой из кусков сукна, с красивой обувью "кыс" на ногах.

Но отец нередко бранил его за его упрямый характер.

Часто бывало Дарук-Паш уйдет в далекий лес по берегу реки, и в мечтах проводить там дни и ночи. Где-нибудь на хрустящем ягеле лежит он в светлом бору, или, спустившись в темную лежбину, ловить птиц в тенистых кустах.

Рассердился старик на своего сына, привязал его веревками к высокому столбу у ворот, а сам пошел за розгами. Когда он вернулся, держа в руке пучок свежей, гибкой ивы, сына уже не было у столба, веревки развязанный лежали у дверей.

Пошел дядя Семен искать по деревне своего сына, в деревне нет того нигде, в поле отправился крестьянину нет нигде мальчика.

Солнце уже закатывалось за еловый лес, когда Семен встретил у шумящего леса незнакомца седого старика, который ему сказал: "твой сын будет знаменит в своей стране, прости ему его отлучки из дому и хождение по лесам, не наказывай его никак, когда он вернется домой".

Удивился крестьянин, слушая слова седого старика, который после этого тотчас удалился в темную парму. "Вот как, думал Семен, за моего сына заступаются лесные боги, теперь никогда не буду ругать его". А седой старец, дойдя до ручья, сбросил с себя свою ветхую одежду, седую бороду и болышие брови, и стал молодым Павлом. После такой молодецкой проделки Паш спокойно вернулся к себе домой.

Из-за мрачных уральских гор пришли остяки, Йӧгра-яран. Они спрашивали шесть серых коней для принесения в жертву великому богу. Дарук-Паш нашел шесть лошадей серой масти, но денег не получил от Йӧгры. Остяки обещали прислать их через полгода, сделали зарубки на деревянных палочках.

Прошло полгода. Отец Павла послал его поздней осенью к остякам для получения денег, которые нужны были для покупки хлеба. Снарядился Дарук на оленях в путь-дорогу. Отец на прощанье ему сказал: "Сын мой, когда будешь проходить мимо "каменного гнезда" в горах, ничего не говори и песен не пой: там живет в каменном гнезде, велишй бог ветров Шуа... Ох! он не любит шума, и как услышит звук, чуткий на ухо днем и ночью, поднимешь ветер на тебя и вьюгу нанесет с отдаленного севера. Берегися же, иначе он, страшный Войпель, погубит тебя".

По первому снегу отправился Дарук-Паш к "каменному поясу". Он стал переезжать горы мимо Тӧл-поз-из, гнезда ветров, и запел песню. Тотчас же сильный ветер поднялся и снег посыпал на голову Паш и его оленей. Но юнец не испугался. "Двух смертей не бывать, одной не миновать", сказал он, и сел около своих саней и продолжал песню. Тут появился седой угрюмый старик, белый, как зима. Одежда была на нем вся белая: шапка, и кафтан, и обувь все бело. Старик посмотрел на Павла и сказал: "ты красив, и мне жалко убивать тебя, на лице твоем вижу я печальный жребий. Ты люб моему сердцу. Будешь известен повсюду умом и сметливостью, но в жизни испытаешь ты великие страдания, потеряешь то, что другой раз не находится более.

Я Войпель, бог вихрей, сын севера, Шуа с чутким ухом. Когда что сдумаешь сделать, свистни, я буду помощником твоим. Прощай". С этим словом исчез Шуа в вихре снега.

Дарук-Паш долго сидел, задумчивый, думал о словах страшного Войпеля. Между тем ветер унялся, тогда Павел встал, запряг оленей и помчался через Каменный пояс.

Он был за уральскими горами. Видел великую реку Обь и юрты остяков — йӧгра-яран, получил от них денег, пустился в обратный путь. Через месяц вернулся он домой в светлые дни весны, когда солнце ярко сияет и нтицы поют в лесах. Вид великих лесов, и каменного пояса и мрачный лик Бога—Шуа глубоко проникли в его душу. Дарук-Паш стал молчалив. Яркие дни он начал проводить в лесах, и работал по ночам — от заката до восхода солнца.

Золотистый мох растет в дремучей парме. Решил Дарук-Паш взять этого длинношерстного мху для своей избы; когда он работал вместе с другими молодыми; людьми в густом ельнике, он свистнул, и вдруг поднялся вихрь и пошла трескотня по дремучему лесу. Число нош мху увеличилось во много раз. Когда стали спускать в лодку, нош оказалось там несравненно более, чем предполагали. Между тем сильный вихрь свистал между деревьями и подымал белые волны в реке. Но вот опять свистнул Наш и ветер утих. Пошла молва с этого времени, что Шуа, мрачный бог, помогает ему.

Построен был новый дом на берегу прозрачной Щугур-ю искусными руками Дарук-Паша.

Все любовались этим домом, да не долго. Наступила глубокая темная ночь. Павел разобрал его, спустил на реку, сплотил и сплавил вниз по Щугуру и по Печоре, пристал к берегу у села Падчерья, поднял бревна и доски, и поставил свой дом в том селе в прежнем виде, украсил избу снаружи и внутри... Заря еще не показалась, как кончил все это он. Крестьяне седа Падчерья утром не верили своим глазам, и долго дивовались, и головой качали, и руками ударяли в евои бедра, глядя друг на друга, а потом к вечеру в один голос промолвили: "Войпель это сделал, он Чуткоухий, больше некому на севере великом совершать такие чудеса".

*   *   *

Так жил Дарук-Паш в славе и с спокойным сердцем. Но злая сила, которая живет везде: и в огне и в водах, и в пармах дремучих, — ждала уже его.

Черные нити были вплетены в его узорчатую судьбу. Была девица Марья в том же погосте, где жил искусный Павел. Прозвание ее было Ягшорса. Когда все боялись Дарук-Паша, она не боялась его; когда все чуждались, она искала знакомства с ним. Тайна его жизни и слава взволновали ее сердце. Она любила Павла, хотя об этом никому не говорила. Когда он работал по ночам, она сидела на крыльце, и смотрела сквозь мрак куда-то вдаль, и слушала удары топора своего милого. Когда он бывал на охоте, она с наберушкою грибов встречалась ему на дороге, когда он мечтал и гадал на берегу реки, она вила венки на другом из синих и красных цветов.

Где бы ни был Дарук-Паш, там же была невдалеке всегда молчаливая Марья. Ея белые волосы мелькали всюду между деревьями, ее голубые глаза глядели отовсюду на удивленного Павла. "Это должно быть ведьма", думал он: "впрочем мне пара", и горячо и шибко полюбил ее.

*   *   *

Отец вещей Марьи, Кознодей-Марко, не хотел и слышать о предложении Дарук-Паша жениться на его дочери. Он, желая, чтобы остыли сердца молодых людей, послал свою дочь с товарами к остякам. Путь лежал через каменный пояс.

Едет молодая девушка по горам на оленях и песни поет, и в каждой из ннх упоминается имя хитроумного Павла. Подъезжает к страшному Тӧл-поз-из, к каменному гнезду ветров и ничего, не боясь, продолжает оглашать дикие горы своими песнями. Поднимается страшный ветер и снег стал падать, крутясь, с затуманившегося неба. А девушка, распрягши оленей, села под санями и стала ждать смерти. Она вспомнила теперь, что тут живет страшный Шуа, который не терпит шума, а она, забывшись, увлеченная мечтами, все пела. Выше и выше поднимается снежный холм. Уже не видно ни оленей, ни Марьи, красавицы ягшорской; только ветер крутит снежинки над сугробами и печально завывает свою таинственную холодную песню, да кажется, как будто где-то в тумане огромный белый старик с дубиной ходит по горам, и горы трещат от его ударов, и камень дробится на части.

Ждет отец дочери своей с деньгам и с товарами. Еще пуще ждет жених своей невесты. Сердце его тоскует, не находит места Дарук-Паш. "Неужели то случилось, думает он, что горше всего, что невыносимо". Да. Случилось то, что горше всего, что невыносимо. Уже нет в живых вещей Марьи. Но этому не верит хитроумный Павел из села Падчерья, рожденный на светлом Щугуре.

Он ходит по горам, не боясь сугробов и ищет свою невесту. Но нигде нет ее. Снега и сумрачные леса под белым покровом везде он встречает, красавицы же Марьи нет нигде... Уже весна приходит, тают снега, проснулись звонкие ручьи, всегда поющие свои бесконечные песни (не знаю к чему). Тут Дарук-Паш пошел к богу Шуа к Тӧл-из-из (к каменному гнезду ветра). Он кашлянул и старик услыхал его и показал свою белую голову из-за камня. Сумрачный бог улыбнулся, увидавши своего любимца. С горьким упреком обратился к нему Паш. "Неужели ты, бог, не знал, что Марья моя невеста, и всетаки не спас ее, а где нибудь погубил в своих сугробах".

— Не упрекай меня, старого, говорить Шуа: и мы ведь страдаем тоже не мало и испытываем огорчения великие. И над нами выше есть.

Как не знать — знал, что твоя невеста едет по горам и песни о тебе поет, но в книге судеб было исстари записано, что потеряешь ты то, чему нет возврата, свое счастье, зато тебя одарил я великой силой, сжалившись над твоей судьбой...

— Так где же она, говорит упавшим голосом Павел.

— Она! отвечает, как эхо, далеко звучащее в горах, страшный отец вихрей.. Она! Ее же нет. Но кости ее ты можешь найти там за той горою, у стремнины скал, между кустами можжевельника.. Я сохранил их от диких зверей.

Идет Дарук-Паш к указанной горе, к стремнинам скаль, к кудрявым кустам можжевельника. Приходит и видит свою невесту. Ее кости лежали, как бы собранная искусной рукой, не тронутые ветром, ни зверями: ни саней там не было, ни оленей... Долго целовал и обнимал, припавши к земле, эти кости Павел. Уж ночь наступила, а за ней утро золотое поднялось из-за лесистых гор... Весна была в своей красе...

Привез он кости домой и запер в особой комнате, потом пригласил полон дом гостей и пировать, уверяя всех, что невеста найдена, что они обвенчались, что заперта она в той комнате, что венчальный пир он совершает.

Народ не знал, что думать — с ума ли сошел он, или какое нибудь новое чудо начинает.

Когда гости разошлись, он к невесте ушел, в "спальню", как он говорил. И три дня там пробыл он, не показываясь.

На четвертый день проснувшийся народ не увидал ни Павла, ни его дома. Все исчезло бесследно. Нет и нет его нигде, ни на полях, ни в лесу, ни на горах каменных мрачного Урала.

Уже двадцатый год проходит, нет нигде Дарук-Паша. Слава о нем идет с лесистых верховьев Печоры до холодного моря, а никто не знает, жив ли он. Одни говорили, что видели его могилу, другие, что жив он и скитается по каменным горам.

Разноречива была стоустая молва. Вот уж двадцатый год прошел, и солнце снова вернулось с далекого юга на холодный север, наступила яркая весна.

Старик белый, как лунь, с посохом в руке пришел в село Падчерье. Молча вошел в село и поселился в доме родственника Семена, и молча стал жить. Это был Дарук-Паш. Все дивились, и ждали чего-то нового. Но старик ничего не делал и ничего не говорил.

Когда наступила холодная осень, и резше ветры поднялись со студеного моря, и снег стал падать с низкого облачного неба, соседи нашли Дарук-Паша холодным и без движения в его пустой избе.

"Он умер", все сказали в один голос: "Он умер при первом дыхании Бога Шуа. Шуа отнял у него душу".

Но так ли было, никто наверное не знал. Дарук-Паш унес с собой тайну своей жизни. Нам осталась только великая молва о нем, несущаяся с гор до моря, по лесам и тундрам. Все помнят о хитрых делах чудного Дарук-Паша, который не днем, а по ночам работал с заката до восхода солнца, которому помогал Шуа и по вине судьбы похоронил в снегах его невесту...


Опубл.: К.Ф.Жаков. В хвойных лесах. Рассказы коми морта. С.-Петербург, 1908, стр.15—23.

ДОЧЬ ПАРМЫ


Книга 1908 года

Лес шумит на севере. Сосны гнутся от сильного ветра и ели машут рукой, как бы обращаясь к кому-то с речью, полною мольбы. Снежные облака носятся над полями и закрывают румяное солнце на южном краю неба.

Что за беда стряслась в природе и в жизни?

Жители села Устькулома, лежащего при впадении Кулома в широкую Вычегду, сегодня весь день волнуются. То входят, то выходят из дома "народной расправы".

*   *   *

Они "бунтуют" давно из-за того, что начальство потребовало двойной подати. Они избили городского стряпчего, они держали в бане три дня окружного старшего начальника. Но сегодня душа их упала. Весть пришла, что войска идут к селу Устькулому, что быть беде.

Шум в народной расправе и разные толки. Все говорят и никто никого не слушает. Мужики в полушубках и в меховых шапках машут рукавицами, убеждая друг друга. Лица у всех красные (глаза горят). Но вот "тише", "тише" раздалось: "пророчица Анна идет".

И толпа умолкла. Впереди всех показалась молодая женщина с темными, как глубокая ночь, глазами, с длинной черной косой, одетая в синий шушун и рубашку из самотканной материи. Голова била непокрыта. Лицо выражало целомудрие и строгость, тонкие черты обличали великую постницу, которой жизнь была беспрерывное самоистязание.

— Дети Пармы,— сказала она, повысив голос:— идут к нам две роты солдат. Берите ружья и защитите справедливость. Не вы ли стреляете в голову белки на большом расстоянии, в глаз медведя и в ухо зайца? Мужайтесь, пишите прошение царю, что двойной подати платить и унижения потерпеть не можете, что леса ваши велики, и найдете вы себе верховья ручьев, где никто не увидит вас.

Народ слушал свою пророчицу, притаив дыхание. Но вот на лице Анны начались конвульсии. Глаза ее потемнели, она пошатнулась и упала на руки окружающих. Положили ее на скамейку и в исступлении она произносила несвязные, священные слова, народ уловлял каждый звук.

"Вот, вот, ружья блестят, идут... негодяи, наши струсили... Вошли... Ай, ай! позор... секут, секут их, детей пармы"...

Конвульсии увеличились... Анну покрыли белым полотенцем.

Старики шопотом говорили о пророческих словах строгой дочери дремучих лесов.

*   *   *

Вечер наступил, и ночь глубокая за ним, богатая неизвестными нам яркими звездами.

В великом смущении разбрелись все по домам, чувствуя неминуемую беду, высказанную словами девы.

Уж не рано, румяное зимнее солнце взошло и пурпуром наполнило окрестные села и деревни... (Синие же сумерки удалились на далекий север).

Две роты солдат показались за рекой Вычегдой; они шли в боевом порядке. Штыки их блистали на солнце.

Не вышли им на встречу отважные охотники со своими меткими ружьями. "Не пойдем против царского войска", сказали Устькуломцы..

Вошли солдаты в село, их хлебом и с солью встретили крестьяне и разместили по домам.

Офицер, которой привел роты солдат, расположился квартирой в избе народной расправы... Он сказал окружившим его старикам: "приведите ко мне главную виновницу, вашу мнимую пророчицу, я посмотрю, какая-то она"...

Привели Анну; глаза ее блистали огнем негодования и вызова, черная коса, какая змея, вилась около белой, как мрамор, шеи.

Офицер, сидя за столом, стал расспрашивать ее.

Анна молчала...

Ни крик, ни угрозы на нее не подействовали. "В отдельной избушке надо поместить ее под конвоем", сказал, наконец, офицер, и темное облако внезапно вспыхнувшей страсти пронеслось по его лицу...

Он с вожделением взглянул на Анну. Та поняла этот взгляд и, сверкнув глазами, сказала:

"Я выцарапаю глаза, вырву уши, перекусаю, искалечу каждого из вас и задушу в своих руках".

При этих словах она показала свои крепкие, тонкие, жилистые руки.

Офицер удивился. Он не ожидал такой пламенной злобы от красивой, черноокой девушки. Но теперь понял, что она фанатичка, безумная, и игрушкой быть не может.

Теребя свой ус, умный и рассудительный, выдержанный вояка решил, что и без Анны много женщин в деревне и потому спокойным голосом промолвил: "идите, никто вас не тронет".

— Я знаю, ответила та, в моей груди живет змея. Я дочь дремучей пармы и женщина только с виду. Держите меня подальше, иначе на смерть укушу не только тело, но и душу.

Настал день ужасной кары. Солдаты устроились на льду двумя рядами, а народ размещен был по обеим сторонам их. На одной стороне были те, которые согласились платить всякие подати, какие потребует начальство и давали слово никогда не поднимать бунта, а по другую сторону те, которые не подписывались под унизительную бумагу (кабалу). Последних секли плетьми. Каждому давали пятьдесят ударов, и затем увозили избитого в санях в земскую больницу, которая на время устроена была в избушке. После же таких высылали из родины на поля обширной Сибири.

Анна не могла видеть позора своего народа и убежала из заключения. Ей помог молодой отважный охотник Максим. Одетые в малицы и в пимы на быстрых лыжах мчались они по белым сугробам в густые чащи дремучей Пармы. Охотник насилу следовал за ней.

Добежавши до высокой ели, Анна завязала о ветку дерева конец своей длинной черной косы, затем ею обмотала свою белую шею и повесилась (на своей косе). Вскоре она потеряла сознание, страдания ее исчезли, но Максим, заметивши это, как стрела, примчался на лыжах к этому дереву и вынул из петли дорогую для него черноокую деву, и, взявши на руки, унес ее в охотничью избушку. Три дня он здесь за ней ухаживал, и девушке вернулось сознание.

В то время, когда уголек горел в круглой каменке и луна лила свои серебристые лучи с голубого неба сквозь черные ветви деревьев в окошко охотничьей избушки, Анна, подняв глаза на молодого охотника, сказала: "все кончено для меня, и народ мой унижен надолго. Нет больше пророчицы Анны, жива осталась слабая девушка, покинутая всеми. Бери меня, Максим, я твоя жена, я хочу иметь сыновей, которые отомстили бы за меня!!"

Луч счастья проник в охотничью избушку, находящуюся далеко, далеко от Устькулома, в дебрях непроходимой Пармы. Максим охотничал и дичью питал свою подругу. Он каждое утро отправлялся с ружьем за плечами на лыжах в снежные рощи и песнею оглашал леса далекаго севера...

*   *   *

Исчез пророческий дар у Анны. Она стала женой и матерью.

*   *   *

Прошли годы между тем. Ужасы, пережитые куломцами, обращались в величавые сказания и раны общественные заживали.

Отважный Максим, отправившийся далеко за серыми векшами, не возратился. Осень прошла, зима и весна, а с верховьев Печоры не возвращался он.. И не слышно о нем ничего... Умер он, все так сказали. Пост на себя наложила Анна, и в страдании возвратился ей прежний пророческий дар.

Надела Анна черный шушун, черные чулки и кыс, на голову черный платок четыреугольником навязала, взяла белую котомку и тяжелый посох, и пустилась в странствие по берегам Печоры, по Щугур-ю, на далекие каменные горы поднималась, издали казавшиеся пасмурными тучами у горизонта, спускалась в долины, ходила по деревням и спрашивала: "зачем мы живем?!!" Никто не отвечал на ее вопросы.

Тогда сама стала она поучать людей: "Горе, горе будет вам, нахлынет другой народ в эти леса! Огненные лодки заходят по рекам, и над каждым десятком людей будет начальник.. Огонь спалит ваши леса, и обмелеют реки, задуют холодные ветры с северного моря...

Посмотрите на вершины отдаленных, каменных гор и подумайте о старых временах... Отдалите ужасное грядущее. Живите без ссор, помогая друг другу. Бросьте водку, табак, чай и картофель... О великом Ен чаще думайте!" так учила она, путешествуя по Пармам, переходя из деревни в деревню, питаясь милостыней, которую подавали ей в окно любезные поселяне. Идут дни и годы...

Старость, дочь холодных небесных полей, серебрит ей волосы и стройный стан сгибает...

Но ярко блистают у Анны попрежнему черные, огнем горящие, глаза. В "Народные расправы" заходит иногда она и старшинам и богатым крестьянам говорит:

"О дети лесов! знайте будущее! Настроят дома с длинными трубами, там будут жить чугунные чудовища, которые заставят вас постоянно на них работать.. По земле будут ползать чугунные змеи. Дети пармы! чаще глядите на небо и живите ближе к земле, не отстрочатся ли времена". Иногда конвульсия била ее, и в иступлении она говорила отрывочные слова, которые каждым объяснялись по своему.

Еще более сгорбился ее стан, и пламя стало потухать в глазах.., "Земля меня к себе зовет" говорила пророчица Анна, стуча посохом и не будучи в состояниии уже поднять головы... "Скоро, дети, умру... Похороните меня под елью высокой у подошвы горы, близ звонкого ручья... Я дочь Пармы и без лесу жить не может моя душа... Ко мне придет дух моего мужа, которого кости лежат на берегу Печоры. Ко мне придут умершие мои дети.... и заживем мы под елями в дремучих ельнях".

Умерла она и похоронили ее под елью высокой у подошвы горы близ звонкого ручья, знаменитую дочь Пармы, пророчицу Анну из Устькулома, о которой помнят старые старики и малые дети до наших дней.

Опубл.: К.Ф.Жаков. В хвойных лесах. Рассказы коми морта. С.-Петербург, 1908, стр.24—30.


ДАРЬЯ РОДИОНОВА

Село Покча красуется на берегу синей Печоры. Сосновые избушки в нем смотрят окнами на реку и на зеленые луга и на хмурые леса за рекою. В одной из них живет суровая вдова Аграфена Логинова, женщина твердых правил и преданная дочь "истинной", старой веры. Муж ее Родион хороший был работник, но он давно уже мирно лежит в земле. Две взрослые дочери вдовы помогают ей в хозяйстве, и Аграфена живет богато, содержит лавку, где проезжие охотники с лазами за плечами покупают муку, крендели, а в праздничное время "красные девы" села Покчи лакомятся чердынскими пряниками и орехами всех родов, которые доставляются из Сибири и богатого Поволжья.

Старшая дочь вдовы Анна имеет уже несколько детей, воспитывающихся в доме Аграфены. Анна жила в безбрачии, по "согласию", по обычаю Печорцев-староверов: церковное венчание суровая вдова считала величайшим грехом, за который как раз угодишь в "неугасимо-горящую смолу" после смерти.

В цветущем возрасте была молодая Дарья, вторая дочь вдовы, девушка с светлосерыми, большими глазами и с русою косой. Аграфена готовила ее к той же дороге жизни, по которой и Анна шла, но девушка иные мечты лелеяла в своей душе.

II.

Нищая старуха ходила по песчаной дороге по обеим сторонам которой росли островершинные ели, между селами Троицко-Печорским и Покчей, и часто останавливалась у крыльца и у окон избушки вдовы Аграфены.

Когда же Дарьюшка, с розовыми щечками дева, выбегала навстречу, старушка шопотом на ухо ей говорила: "дева, о тебе сохнет отважный охотник и солдат Александр Пыстин". Румянец гуще становился на белом личике Дарьи, и она шопотом отвечала: "Эти же слова передай ты, голубушка, и ему", и целый пшеничный пирог давала она любезной старухе.

Старуха возвращалась из Покчи на Троицкое и с улыбкой говорила Александру: "Охотник, тает по тебе лебедушка в селе Покче, Дарья Родюновна", и за это получала она ячный пирог и медные деньги.

И ходит, и ходит старуха между селами, зажигая сердца молодых людей (так дряхлый сторож ходит между лампадами в ветхой часовне, и умножаются горящие свечи перед блистающими золотом иконами).

Идут дни, недели и месяцы, невтерпеж стало парню; и вот в красивой лодке шлет он мудрых, словоохотливых свах к суровой вдове, к Аграфене Логиновой.

Издалека повели речь свахи и затем лишь экивоками перешли к делу. "Не хорошо товару залежаться, и не следует брезговать заморским молодым купцом. Твоя Дарьюшка дорогой товар, а наш Александр заезжий дальный купец". Так говорили многоопытные, мудрые свахи, сидя у стола под образами в избушке вдовы. Серьезно слушала их Аграфена, стоя перед ними, опершись в бок рукою и наклонив голову к плечу. Когда свахи, закончили свою, богатую пословицами, речь словами: " Ах трудно ныне беречь девушку, и тяжело содержать ее", и на этих словах вздохнули, Аграфена спросила их,— по соглашению или по церковному венчанию они хотели бы взять ее Дарьюшку. (Свахи ответили опять длинною речью, что без храма Божия и без венчания непрочно стало ныне все на свете (последние времена пришли).

Тут вдова Аграфена оживилась, в глазах ее заблистал огонь.

— А! вы хотите, чтобы сама себя, еще при жизни, ввергла в неугасимую, горящую геенну; выдать свою дочь за православного?!.... я, верная раскольничка, дозволю своей дочери вступить в брак по церковному обряду? О, провались я на этом месте, если это будет! о что я слышу! Бог мой, неужели так близок великий, страшный грех!... О Родион! Слышишь ли эти слова!". Так восклицала Аграфена, то глядя на иконы, то на свах, то на своих дочерей. И чем больше возвышала она голос, тем в большую ярость приходила. Масло было подлито в огонь словами дочери.

Дарьюшка, щеки которой рделись густым румянцем, осмелилась прервать Аграфену словами: "Маменька, не бойся, я отвечаю за грех, а не ты". После этого поднялась такая буря в доме Родионовых, что дальновидные свахи сочли за лучшее удалиться из избушки (ведь и корабли все спешат в пристань, когда море заволнуется).

*   *   *

Дарьюшка заперта была в маленькую комнатку и днем никуда не выпускалась, только разве на тяжелые работы и то под присмотром, а по ночам должна была молиться, чтобы отогнать от себя "мути". Сама вдова оделась вовсе холщевое и положила на себя великий пост.

*   *   *

Но нищая старуха продолжала ходить между селами, и бывала у Аграфены, и у Александра, до и не одна, какой-то ветхий старик, побродяга, провожал ее всюду и везде.

Крылатая любовь не прекратила своих действий. Переговоры продолжались между русою девой и отважным охотником из села Троицкого.

Лето прошло, пасмурная осень наступила. Небо покрылось тучами. Хвойные леса зашумели на берегах Печоры от северного ветра. Поникли головою ольхи, березы, и кусты ивы по берегам ручьев: листья их опали, и не будет их до следующей весны. Только одна рябина гордилась своими ярко-красными ягодами, стоя при опушке леса, невдалеке от зеленой озими. Охотники ушли к уральскими горам в дремучие Пармы, где живут бурые медведи, и щелкают орехами на деревьях красные белки, в чащах укрываются от ветра пестрые рябчики и черные тетерева. Там охотникам раздолье. Ночи проводят они в лесных избушках, а днями пересекают отроги холмов, светлые боры и темные пармы.

Александр Пыстин не отправился в дальние леса в эту осень, иной умысел волновал его душу. Упрям был этот парень из села Печорского. Пока держала суровая вдова под арестом свою непокорную дочь, он вошел в переговоры со своим священником, достал сведения о невесте от покчинского попа; все дело улажено было, назначен был день свадьбы в день "Зимнего Николы", о чем извещена была и невеста.

Наступила суровая зима, снежные сугробы покрыли Леса и поля. В синие сумерки до румяной зари отправила вдова свою дочь в дремучий лес за сеном. На дровнях поехала Дарьюшка, одетая в парку, переехала широкую, покрытую льдом, реку Печору и направилась к лесу. Как в малицы, одеты были в снега сосны и ели, и кустарники можжевельника. Деревья молчали, тишина была в белом лесу, только пестрый дятел стучал где-то, добывая червей себе из-под коры.

Только что остановилась дочь Родиона у стога душистого сепа на берегу замерзшего ручья, как к ней примчались дружки Александра и дрожащую ее усадили в устюжские зеленые сани, и увезли в село Троицкое.

Там бросили с нее парку, и одели в венчальное платье. Еще один час, и молодые люди были бы в церкви, но случай, который всесилен, иначе решил все это.

Неизвесто, кто сообщил вдове с железным оердцем о случившемся, и неизвестно, как она попала в село Троицкое; но только, когда невесту наряжали в пышную брачную одежду, приготовленную женихом, Аграфена внезапно явилась и, как раненая медведица, (у которой отняли только что медвежат), бросилась на свою дочь, смяла ее под себя, изорвала венчальное платье в куски, затем вывела ее в виду всех из избы, и увезла в "розвальнях" к себе домой, на Покчу.

Девица с больными серыми глазами и с огромной русою косою была брошена в мрачный голбец; она не видела здесь дневного света.

Жених и все его приверженцы растерялись и не знали, что делать, встретившись лицом к лицу с истою староверкою с непобедимым характером.

Аграфена, между тем, с горестью видела, что посты и молитвы не сохранили ее дочери. Поэтому отправилась она к ревностным староверским учителям, книжникам и законникам. Книжники и законники, глядя в большие старые книги, ей сказали, что где гибель, там и спасение. Особенно один из них, седой высохший старик, необыкновенно подвижный, с тоненышм голоском, лучший начетчик объяснил все Аграфене, как на ладонь положил. Он сказал: "красота губит девушку, прелесть ея, безобразие же спасет. Нужно изувечить, и искалечить ее, тогда жених, морской человек, сам откажется от соблазнительного греха". Так научили вдову начетчики старцы и прибавили: "иначе и тебе, Аграфена, не избежать огненной смолы".

*   *   *

Вдова Родиона пришла домой, выточила большой нож, запаслась веревками. Зимний вечер наступил, а за ним глубокая ночь прилетела с северных стран. В полночь, когда петухи запели, зажгла Аграфена лучину и, поставив ее в светец, выпустила свою дочь Дарью из голбца, связала ей руки на спину, завязала ноги и, свалив ее пол ничком, взяла приготовленный нож и начала пилить безымяный палец левой руки. Старшая сестра Анна плакала, умоляя мать отстать от истязаний и отпустить сестру. Но подойти ближе и вступить с матерью в борьбу она не посмела, видя ее исступленное лицо и нож в руке.

Проснулись соседи и на сильный крик прибежали они, и ворвались в занертые двери. Но было уже поздно. Палец уже был отрезал и завернут в тряпку, он лежал вместе с ножом, покрытый кровью на залавке. Дарья лежала неподвижно, кровь струилась из раны. Собравшиеся соседи развязали веревки и вынесли ее на станцию, где обвязали ей руку полотенцем и по совету учительницы, окутавши ее, как можно потеплее, увезли в лечебницу в село Троицкое.

У знал обо всем случившемся охотник Александр, и стал ежедневно посещать любимую Дарью в больнице. Прошли дни и недели, и выздоровела рука девицы из Покчи.

Наступила весна. Подули теплые ветры с юга я принесли с собой тонкие, белые облака. Из далеких парм и гор вернулись охотники с санками, нагруженными добычей.

В сердцах людей зажглись новые надежды, и любовь к жизни воскресла. Александр завел своей невесте новое платье, и обвенчались они в селе Троицком. Вдова Аграфена махнула рукой на свою погибшую дочь, запасшись "пальцем дочери, как входным билетом, в царство небесное" (как говорила учительница).

*   *   *

Счастливо зажили Александр с Дарьюшкой. Нищая старуха и мужичок-побродяга первые гости были в их доме. У них теперь по двору бегают белоголовые дети, радующиеся жизни. Они не знают, какой дорогой ценой рождены они на свет, какие страдания испытала мать, и каким горем удручен был отец.

Жизнь — поток, не может осушить его пламя фанатизма. Течет поток через горы и долины, и безлесные, жаркие степи, и каменные пороги, и стремится к естественному концу своему, в лоно бесконечного моря.


Опубл.: К.Ф.Жаков. В хвойных лесах. Рассказы коми морта. С.-Петербург, 1908, стр.31—38.

МАЙБЫР

В избушке в лесу дремучем, только вдвоем, вдали от всякого жилья, жили муж с женою. Хозяин был хорошей земледелец и отважный охотник, а хозяйка усердная пряха и ловкая ткачиха. Жили они уже вместе пятнадцать лет, а детей не было у них.

Ягань, так звали хозяйку, об этом часто вздыхала.

Раз была она далеко от дому и, сидя на берегу ручья, горько плакала. Нет у нее сына. А был бы он, как она прижала бы его к горячему сердцу!

Сильный ветер между тем шумел в лесу и дружно деревья качали вершинами; громко звенел ручей в глубокой ложбине, а цветочки на берегу его наклоняли свои пестрые головки от напора быстрого ветра. "Этими цветами украсила бы я люльку его", шептала Ягань.

Долго тосковала женщина и мысль о смерти ей пришла. "Хоть бы три дня пожить и чувствовать ребенка возле себя и прижимать его к сердцу, соколика, а там хоть и смерть", так думала в отчаянии она.

На другом берегу ручья в это время из лесу вышел седой старик с длинной бородой — чуть не до земли. Ветер утих, и голос услыхала Ягань: "знаю, о чем плачешь ты, жена Пармаморта, ты просишь сына себе беспрестанно. А не знаешь ты, что, родись у тебя сын, не проживешь сама больше трех дней. Согласна ли ты так рано умереть, безвременно покинуть свет?".

— Согласна, согласна, вскричала, простирая руки вперед, Ягань: был бы сын, а там хоть смерть через три часа.

Старик ушел. Ветер снова зашумел в прибрежных кустах и в лесу дремучем, деревья стали шептаться меж собой о чудесах этой земли и о страстных, безумных желаниях людей.

Вернулась Ягань в свою сосновую избушку и стала жить по-прежнему.

Через три месяца почувствовала ребенка под сердцем она и обрадовалась, а через полгода после того родила сына. Три дня она прижимала его, три дня любовалась им и говорила, что эти дни самые счастливые в ее жизни. "Сын мой, Майбыр! Часть сердца моего!" — твердила она. Пармаморт, муж ее, не мог надивиться, глядя на нее.

Прошли три дня и три ночи миновали. Умерла Ягань тихо и незаметно, без боли, как бы уснула.

Пармаморт остался сам друг с трехдневным сыном.

Как ни любил он Ягань, сколь ни горевал, а должен был жениться, и взял он черноглазую, худенькую Читныл из далекого села (в жены себе).

Читныл стала поить, кормить маленького Майбыра, а через год сама родила сына Шорморта.

Растут два сына у лесного человека — Майбыр и Шорморт. Первый был крепкий, здоровый, кудрявый, с синими глазами, и белолицый, а другой худенький, черный, с маленькими глазами. Читныл не любила Майбыра за его красоту и часто говорила: "я не мать тебе, что ко мне ласкаешься, иди, твоя мать лежит там под сосною". И с плачем туда убегал Майбыр под ветви великой сосны и, ставши на могилу матери, кликал ее: "вставай, вставай, маменька, меня не любит, меня обижает Читныл". Но Ягань не вставала и продолжала спать глубоким сном. Тогда мальчик прибегал к отцу, но Пармаморт не смел ласкать его, боясь ревнивой, худенькой, черной жены, Читныл.

Идут дни, месяцы и годы, и все краше становился Майбыр; он чуть не вдвое выше худенького Шорморта, и много раз его умнее. Он сделал себе дудку из ольхового дерева и играет печальные и веселые мотивы. Он уже ходит на охоту с отцом и учится у птиц музыке лесной, да у ручьев, да у ветра, постоянно шумящего в дубравах. И много, много он узнал... Он видел начала рек на горах и в болотах, и видел устья их, окаймленные широкими лугами. Поднимался в могучий сосновый бор — Яг, где ягель хрустит под ногами, и спускался в темный ельняк-парму, был в березовой роще — рас, и на холмах — керос, и на светлых полянах — дав. Узнал заговоры и охотничьи хитрости веб. Лишь ласки не ведал ни от кого. Отец его любил, но не смел говорить ничего, боялся, что за это убьет его во время сна ревнивая Читныл, его и сына его убьет.

Зорко смотрит Читныл за отцом и сыном. Она начала бояться, что Пармаморт разлюбит ее, потому что красавец Майбыр напоминает ему его прежнюю красивую жену Ягань. "Нет, надо погубить Майбыра, я пошлю его к лесным богам, к лесным великанам, (которые как люди живут, только злы), они съедят его".

Она и говорить мужу: "что-то я очень больна, пошли-ка сына, Майбыра, к лесным великанам, пусть принесет мне он целебный зуб предка лесных богов".

Посылает Пармаморт своего сына к лесным богам, и говорит: "ты ищи их у истоков рек, в болотах, там, где жутко, где сердце человека не веселится, в темных пармах, там, где пугает, куда смелые охотники не смеют идти, где звери и птицы не живут, где колдуны туны заклятые слова свои читают, это найдешь ты где-нибудь, где ветры сталкиваются, пересекаются неизвестные лесные тропинки, где разделяются реки и ручьи. Иди в такие места и принеси для мачехи зуб предка великанов. Если долго не найдешь "их", скажи "нечистое слово", и они сами придут"...

Так говоря, Пермаморт тайно от Читныла надел на Майбыра священный пояс его матери Ягань.

Идет Майбыр. Дождь льет на него темными каплями, он сидит под тенистым деревом, солнце печет его, он надевает шляпу из еловых игл. Играет на дудке. Слушают песни его жители леса: красногрудый клест ур-кай на елке, горд-йура красноголовая птица на кустах, и щур на высокой сосне, также пестрый дятел сизь, неустанный работник. Ветер — тол поднимается, деревья трещать, Майбыр лежит на полянке, где тетерева — тары играют.

Глубокою темной ночью, когда звери ходят толпами, сидит он на сосне, на твердых ветвях ее, и думушку думает свою.

Наконец, прибыл в неизвестные места, где неведомые тропинки пересекаются в густых пармах, где реки и ручьи раздвояются, куда солнечный луч не проникает в полдень, и здесь увидал он огромную избу, построенную из столетних сосен. У крыльца детей увидал он, больших ростом, некрасивых и беспомощных. Накормил их всех из своего запаса Майбыр, сам зашел в обширную избу-хату, лег на лавку и уснул, и дудка выпала из рук у него.

На закате солнца прибежали великаны — муж с женою (они были на берегах далеких рек, пугали людей, гоняли зверей и птиц из одной чащи в другую, и теперь голодные вернулись). Дети рассказали им, что маленький человек пришел к ним в дом, накормил и приласкал их...

Вошли лесные хозяева в избу, увидали мальчика, который спал на лавке, и дудка выпала у него из рук. "Ну так пусть он лежит, не тронем до завтра, а утром съедим", сказал муж.

Солнце взошло где-то за лесом, хоть не было видно его, все же светлело в парме. Великан встал и разбудил мальчика. "Приготовься, он сказал, я тебя должен съесть, я лесной бог".

— Хорошо,— говорит Майбыр — на погибель мою и прислала меня мачеха, позволь же мне, лесной хозяин (владыка), последнюю песню спеть, оплакивающую мать мою, лежащую под великою сосною...

И заиграл он, Майбыр, играет и поет, поет и играет, а у самого слезы текут на пол избушки. Смотрит покрытый волосами житель (великан) леса на него стальными глазами без век.

Но вот глаза его увлажнились, как будто темная слеза течет по его волосатой щеке.

— Чародей ты, мальчик, твои звуки, твоя дудка тронула мое железное сердце, окаменевшее в старой борьбе с водяными богами, которые живут в болотах и в мрачных озерах, и в омутах рек, там, где люди тонут. Иди, я тебя отпускаю".

— Дядя, сказал мальчик, мачеха прислала меня за волшебным зубом твоего предка.

Молния блеснула в глазах великана, но свой гнев укротил он. "Быть по твоему". Из темного, глубокого голбца, бывшего под полом, вытащил он тяжелый зуб своего предка. "Бери, иди скорее, пока звуки музыки удерживают мою ярость, беги, беги от этих мест и не оглядывайся".

Вышел Майбыр, не оглядывался и убежал он из пармы великанов и после многих странствий вернулся к отцу и поднес мачехе целебный зуб предка лесных великанов.

Читныл только всплеснула руками, увидя живым Майбыра, даже прослезилась, пораженная этим чудом.

Полгода молчала она. Но потом опять раздумалась, видя, как дружно живут Майбыр с отцом. "Умри бы я, думает она: прогнали бы моего-то, он худенький такой, беззащитный. Старший-то брат отнимет у него все — и вотчину, и охотничьи угодья, и петли над кустами, куда попадают белые зайцы, соболи и горностаи; и бревна-чес, искусно поставленный, которые падают на тетеревов при малейшем их прикосновении к приманке, и петли из рябиновых ветвей, украшенных красными ягодами, куда попадают рябчики; и луки, и все отнимет у моего сынка-то.

Можно ли терпеть такого недруга. Гляди, какой большой да сильный, глаза, как синее небо. Красив, но думаю, жаден, как мать, которая, вероятно, тоже жадна была. Нет, ненавистен мне Майбыр, нужно погубить его, иначе не житье Шорморту в привольных лесах".

Наступила темная ночь и шепчет мужу, обнимая его, хитрая Читныл. "Тяжела наша жизнь, говорить она: мне жаль тебя, Пормаморт. Опасна охота зимой и летом, в особенности на медведей. Погибнешь ты, не сегодня-завтра, со своими сыновьями. Останусь я сиротою в лесу дремучем, придется питаться черникой да брусникой".

Затем, вздохнув, прибавила: "правда, слыхала я от одного туна, который выше всех прочих тунов, что если поймать сына короля белых медведей да вырастить, охота на зверей покажется легким занятием: ему подчиняются все звери. Если бы послал ты Майбыра за этим королевским сыном, наверное, стали бы мы богачами".

Послушен был Пормаморт словам (злоковарным) хитроумной Читныл. Снаряжает старик сына в путь-дорогу и велит поймать королевского сына белых медведей. "Знаю, трудно это, да делать нечего, бедность надоела наша", говорить он.

"Иди ты, мой сын, к холодному морю, ледяные горы плавают на нем и снежные поля, покрытый туманом. На тех унылых полях ищи ты короля белых медведей и сына попроси себе...

"Тень Ягани пусть следует за тобой" так сказал старик.

Идет Майбыр, взявши много запасу с собой и дудку свою за пояс. Идет он сначала лесом дремучим, затем широкой тундрой, покрытой кустами ягод и белым ягелем...

Встретились ему стада быстроногих, рогатых оленей. Но он не тронул их, не поранил никого стрелою из лука... Увидал он в безбрежной тундре на берегах синих рек и озер из жердочек острые юрты самоедов—яранов. За ласковые слова полюбили Майбыра черноволосые, низкорослые Яраны. Дальше идет сын Ягани. Птичьи гнезда встречаются везде, негде ступить ногою. Осторожно шагает юный Майбыр. "Как бы не ушибить милых птенцов", думает он. Понравилась его кротость царю Тундры, журавлю—тури с железным клювом. Внезапно появился он над головой Майбыра в недвижном воздухе и крыльями закрыл северное, низкое солнце, затем произнес: "Гурли, гурли, здравствуй сын Пармаморта и светлокудрявой Ягани, будет тебе беда, ты кликни журавлиным голосом, я прилечу и выручу тебя из несчастья.. Теперь иди, скоро студеное море увидишь ты пред собой"

Запомнил эти слова сын Пармаморта. Идет он к холодному морю по зыбучему песку. Видит — серые валы с белой вершиной ударяются немолчно о сырой песок, и пену оставляюсь на нем. Бурые моржи (с страшными клыками) отдыхают там близ моря и белые тюлени, как люди, лежат рядами вдоль берега водной пустыни. Полукругом, серой волнующейся равниной слегка окрашенное багрянцем, безбрежное море простирается к далекому северу. Ледяные горы плавают на нем, и снежные ноля, покрыты я туманом. Чуть незаходящее солнце золотым кругом светит у горизонта в полуночной стороне над вечно шумящим морем.

Кликнул тут Майбыр по журавлиному: "Гурли, гурли"; и вдруг шум поднялся и увидал сын Ягани великую птицу, покрывающую солнце своими крылами, как темными облаками. "Садись на спину, говорить Тури": полетим на те унылые ледяные горы, ты ищешь королевского сына белых медведей, как подсказывает мое вещее сердце". Сел Майбыр на спину Тури. Взмахнул великими крылами тот и поднялся над угрюмыми волнами студеного моря и, глядя на солнце, полетел к северу. Быстро оказались они на вершине одной из из плавучих гор. Тут оставил вещи журавль сына Пармаморта, сказав: "здесь полетаю я над долинами этих гор; ты же кликни меня по птичьи, и я возвращусь к тебе". Сел на ледяной холмик Майбыр и стал на дудке играть. Белые медведи окружили его со всех сторон и стали слушать звуки лесной дудки и песни Майбыра.

Плачевно играет сыпь севера, и завыли белые жители льдов, высоко подняв свои мохнатые головы и острые морды: звуки музыки возбудили в них тоску о жизни однообразной в холодных полях, над которыми блещут бледные лучи северного сияния, бесприветна их жизнь на пустынных островах, покрытых вечными туманами. Сжалился над ними Майбыр и заиграл веселые песни, и заплясали угрюмые сыны (полярных стран) Севера. Сначала тихо, тихо — качались они, вставши на задние лапы, и потом быстрей, быстрей кружились и топали тяжелыми ногами; как вихрь наконец, носились они по зеркальному паркету ледяных равнин, то исчезая в тумане долин, то поднимаясь на ясные вершины. Но вот сами ледяные горы задвигались и образовали хороводы иод зеленым пустынным небом.

Каленик птица летала над ними, освещая их вершины своими светозарными крылами. Север дохнул на них своим ледяным дыхашем, казалось вздохнул он о скорби земной при звуках музыки веселой. Усладилось сердце северян, одетых в белые шкуры.

Тогда подошел их король к музыканту и сказал: "хоть не нашей породы ты, а другой, смертельно губящей нас, все же мил ты нам. Проси что хочешь и дам тебе за великую услугу, которую сделал ты нам, диким кочевникам на ледяных горах, которых жизнь идет однообразно чередой в холоде вечной зимы". Встрепенулся Майбыр и сказал: "дай мне сына твоего, я научу его всем искусствам нашего рода".

Задумался глубоко король медведей. Но затем, кивнув головой, взял он в толпе молодого медвеженка, и, комкая его в своих лапах, долго произносит — мур-мара, мур-мара, целуя, сына своего. Наконец отдал его Майбыру. Последний взял молодого медведя, поклонился низко всему стаду и удалился от них к ледяным стремнинам в тумане утра. Тут кликнул он по журавлиному. Взвился на встречу ему Тури, летавший над темными волнами, и взял на спину к себе Майбыра с его спутником с ледяного утеса. Перелетел он с ними бесплодное море и пустынные унылые тундры, и опустился на землю лишь у края березовой рощи леса. И на прощание сказал Майбыру: "Не забывай Тури, короля тундры, теперь иди к своим: от берез перейдешь к елям, от елей в сосновый бор, а за ним в пармах, за отрогами лесистых, диких гор найдешь своего старика отца". И прибыл Майбыр по слову Тури к дому своего отца, и за ним тяжело ступал белый медвежонок.

Так и ахнула Читныл, увидавши Майбыра с белым медведем, который мирно следовал за ним, очарованный звуками дудки. Не глупа была Читныл. Увидала она, что боги нокровительствуют сыну Ягани: иначе давно сложил бы он свою голову. И умолкла надолго Читныл, предоставив все на волю судьбы, которая сильнее людей и часто ведет нас туда, куда не хотели бы мы идти.

Живут отец с двумя сыновьями, охотничают в зимнее время на лыжах. Старик вместе с Шормортом принесут пять тетеревов, десять куропаток, а Майбыр один несет в два раза больше, да еще Саридз-Морт, белый медведь, тащит молодого оленя, где-то поймал его он в густых чащах березы.

*   *   *

Шорморт завидовал своему брату. Слава его не давала ему покоя. Он уже замышлял, как бы погубить Майбыра. За советом обратился он к своей матери, к хитроковарной Читныл. Та поняла безвыходное горе своего сына и решила, если не погубить, по крайней мере, удалить счастливого сына Ягани.

Раз поздно вечером вернулся с охоты Пармаморт, сыновья же были в лесу. При яркой лучине мяла мягкую куделю Читныл.

Угощая старика ужином, она сказала ему: "Пармаморт, по небу ходят серые тучи, и над тундрой, и над лесами, и над морем, отдыхают же они на горах в темные ночи. Откуда берутся эти стада небесных коров, которые молоком своим напояют плодоносную землю? И долго ли будут носиться они над молчаливой землей? Эти вопросы слыхала я от мудрых тунов, а ответа нет ни от кого.

Пошли же своего Майбыра, пусть разузнает все это он и расскажет всем добрым людям, на радость им, себе на славу". Вот что придумала, опытная в хитростях Читныл, желая навсегда удалить Майбыра.

Простодушный Пармаморт передал все это старшему сыну своему и прибавил: "сделай, милый мой Майбыр, третье дело, сердце мое говорит мне, что вернешься ты живым, и увижу тебя богатым и славным".

*   *   *

Отправился Майбыр лесом дремучим, а за ним Саридз-Морт — белый медведь, в безлесную тундру затем вступили они, отовсюду открытую ветрам.

Тяжело было на сердце у сына Ягани, задумчиво он шел по белому ягелю "как же я могу вступить в беседу с облаками? на верную гибель, видно, я иду", думал он так, грустя.

Вдалеке увидал каменные горы, как у горизонта густые облака. "Поднимусь туда, думает Майбыр, на лесные вершины гор, там поют ручьи, там коршуны летают над погибшими охотниками, а близ стремнин облака отдыхают в туманные ночи, свесив свои полные груди в темные долины; не узнаю ли я там что-нибудь о воздушных караванах, постоянно носящихся по обширным небесным полям".

Поднялся Майбыр на лесные хребты гор и сел у одной стремнины, спрятавшись от холода и ветра в густых можжевельниках, а Саридз-Морт невдалеке лег в открытом месте, заботясь о безопасности сына Пармаморта.

На закате солнца прилетали па туманных крыльях караваны облаков по воздушной пурпурной зыби и расположились ночлегом на вершинах гор. Старая елинка там росла, прикрепившись к свале своими корнями. Она сжалилась над облаками и сказала: "плохо я живу, прикрепившись к голой скале, но все же лучше вас. Судьба ваша плачевна мне, сестрицы. Тяжело вам поливать леса и поля земли, поднимая соленую воду из океана. Скажите же мне, где вы родились, и долго ли будете поливать горы и долины сладкою водою, текущей из вашей груди?"

"Милая сестра наша, сказали облака, на туманных крыльях летаем мы по зыби воздушной, таская на радужных коромыслах горько-соленую воду из туда и сюда текущих струй океана на плодоносную грудь земли.

Эту соленую воду выпиваем мы, а из наших сосдов стекает сладкая на лес и поля.

Тяжела наша участь и однообразно уныла она. Родились же мы в пучинах океана вместе с белою пеною морскою близ скалистых берегов на закате солнца, и будем носиться мы над землею столько годов, сколько звезд сияет, мерцая, на черном небе в холодную зимнюю ночь, когда равнодушная к земле луна купается еще в подземных водах. Живите мирно, дети земли, мы напоим все сладкой водой, неустанно трудяся". Так сказали облака, и голос их был подобен шуму дождя, быстро погоняющего путника в поле. Ночной ветер подхватил их слова и передал можжевельникам и карличкам березкам у ужасной стремнины гор, а кудрявые можжевельники и карлички-березки пересказали все это от слова до слова спящему Майбыру, который у них стоял ночлегом близ крутой стремнины.

С восходом солнца, когда огромный круг его поднялся из-за силуэтов гор и разбудил стада белых облаков, почувствовавших на молчаливых вершинах, в ранний час встал Майбыр и направился к дому. Вместе с белым медведем вернулся он к отцу и сказал: "Пармаморт! стада серых облаков рождаются в пучине океана, близ скалистых берегов на закате солнца, и будут они поить землю столько годов, сколько звезд видим мы на холодном зимнем небе"..

Удивилась Читныл Майбыру и почувствовала в сердце к нему любовь. "Я погублю Пармаморта и выйду замуж за Майбыра, и тогда не обидит он Шорморта, а я наслажуся любовью".

Так думала неустанно коварная Читныл, но иное было назначено судьбою охотникам.

Когда Майбыр раз на лыжах гонялся за бурым лосем — Ерой, незнакомая старуха остановила его и шепнула: "Пора, пора идти к своей невесте, Майбыр. Ждет тебя красавица в дремучих пармах у обрывистого берега ручья, текущего с высокой горы".

Лук выпал у Майбыра из рук от удивления, и он хотел кое-что спросить у старухи, но та скрылась в еловой чаще.

Сделал себе сын Ягани тогда бандуру из ольхового дерева, натянул на ней струны, сотканные из длинных белых волос друга своего Саридз-Морта — медведя, и отправился он искать свою невесту. Прибыл он к крутому берегу ручья, шумно падающого с высоты каменистой горы и увидал там избушку. Зашел через маленькое крылечко туда и увидал в красном углу девушку, которая вышивала черные и красный фигуры людей, зверей и птиц на белом полотне скатерти.

Девушка не прогнала его, не разбранила, а пригласила его согреться и отдохнуть в ее теплой избушке.

Сидит Майбыр у стола в лесной хижине и любуется светлокудрявой девой. Ему казалось, что лучистые взгляды ее серых глаз проникали ему в сердце. Забыл он старика Пармаморта и дом свой на парме и белого медведя, где-то охотничающого на берегу шумного ручья.

Берет бандуру-кантеле в руки он и поет песни. О жизни лесных великанов он пел, о борьбе их с водяными, о белых жителях снежных полей, о благодетельном Тури, также воспевал он стада облаков, летающих высоко над лесами. Песня его волнами лилася в избушке чародейки.

Между тем девица сидела в красном углу, смотрела на Майбыра и проливала горькие слезы. Потом она сказала: "Охотник, ты ничего не ведаешь и поешь свои песни, но скоро придет старуха-мать и съест тебя железными зубами. Много уже охотников погибло здесь".

— Пусть,— ответить Майбыр,— жизнь давно уже опостыла мне, ласки не знал я в жизни, а гибели моей будут рады многие.

И снова заиграл он о жизни лесных богов, о каменном поясе, проведенном для крепости земли от северного к южному морю.

Уж полночь наступила, а ведьмы старухи нет. Лесные боги задержали ее, позвав к себе в гости. Она была Йома. И три дня и три ночи ждали ее охотник с девицей, но старухи не было. Тогда красавица сказала: "Теперь все кончено, и написанное в книге исполнилось, ты мой суженый. Пойдем отсюда".

И пошли они к дому Пармаморта. Майбыр сказал отцу: "Йольныл — моя невеста. Я построю новый дом около сосны, где лежит добрая Ягань, и в новом доме устрою пир".

Выслушав это, поняла разумная Читныл, что нужно покориться железной воле судьбы и желаниям могучих богов, и навсегда оставила вражду против Майбыра и Пармаморта.

Построен был новый дом возле сосны, где спит в земле добрая Ягань, и веселый пир затеял здесь искусный Майбыр.

Шорморт вместе с белым медведем отправились в разные стороны по великому северу — пригласить гостей на брачный пир Майбыра и Йольныл...

Все знаменитые люди по рекам — Вычегде, Выми, Пинеге, Вишере, Печоре и др. собрались в парму — к сыну Пармаморта.

Пильвань из Ипатьдора отправился вместе с Софроном из Шилы, и Фалалей с Усть-Сысольска, Тювэ с Вишеры, Панюков из Ыджыдвидзя, знаменитый разбойник Тунныряк из-под великой ели, растущей в деревянске, Дарук-Паш с Печоры, король тундры Тури прилетел с берегов далекого моря, и король белых медведей прискакал с ледяных островов студеного моря, ученики Пама-бурморта пришли с берегов Оки из Алтыма, великан Ягморт с Ижмы.

Собрались все знаменитые гости в доме сына Пармаморта блеснуть своим разумом и хитростью-мудростью и силою. Много великих споров было там на веселом пиру у Майбыра. Когда все гости натешились и наговорились, взял дудку свою сын Ягани, и запел он песни о лесных великанах, живущих при разделе рек, о великих льдах, плавающих в полночном океане, и о тучах, нависших над пармами севера; все удивились, слушая игру и пение его. "Отважный охотник Майбыр и музыкант не последний на великом Севере",— все сказали, то глядя на Майбыра, то удивленно смотря на светозарную Йольныл.

Слава пошла с тех пор великая о Майбыре, и молва, как он праздновал свою женитьбу, какие гости были там.

Из края в край песни раздаются теперь о нем и о матери Ягань, и в тундрах, и в лесных чащах, и на песках близ студеного моря.

Долетели эти звуки и до моих ушей, принес их ветер, и нашептали можжевельник и верески в темном бору, о красоте же Йольныл много рассказали мне тихим шопотом алые лепестки дикого шиповника, растущого возле дорог между соснами на далеком Севере.

Опубл.: К.Ф.Жаков. В хвойных лесах. Рассказы коми морта. С.-Петербург, 1908, стр.39—55.

Каллистрат Жаков

Реклама Google: