Komi Zyrians Traditional Culture

КОМИ КУЛЬТУРА ГРАММАТИКА СЛОВАРИ ЛИТЕРАТУРА МУЗЫКА ТЕАТР ЭТНОГРАФИЯ ФОТОАРХИВ КНИГИ

БИАРМИЯ Каллистрат Жаков,  1916.

XXIII

Яур, князь рыжебородый,
С ним же Ошпи Лыадорса
И Вэрморт, игрок великий,
Пораздумались однажды:

оберег

Оберег, Коми национальная галерея, Сыктывкар, 2010.


Что бы доброе для пармы    
И полезное народу
Совершить в стране холодной.
Сильный Ошпи Лыадорса
Мудрое промолвил слово:
"Я скую соху народу,
Пусть он пашет сталью чистой
И новины поднимает.
А теперь он ковыряет
Землю-матушку мотыгой,
С деревянною сохою
Пашет зря и неразумно.
И затем косу скую я
Для косьбы лугов медвяных —
Наш народ серпом владеет
Не железным — деревянным,
Костяным порою также".
Так сказавши, побежал он,
Сильный Ошпи Лыадорса,
К кузнице своей у леса.
И раздул огонь он в горне,
И меха привел в движенье,
Стал ковать он и трудиться.
И стучит он денно-нощно,
Инвентарь колдовской

Из серии "Знахарские атрибуты Вишерского и Вычегодского края", береста. Королева Л.Н., Корткеросский район Коми, выставка "Мастер года", Сыктывкар, 2008.


Тяжкий молот поднимая,      
Опуская на железо,
Сталь горящую порою.
По лицу героя Ошпи
Пот катился ведь струями.
Сошники сковал волшебник,
Косы острые за ними,
Рукоятки он придумал,
Ошпи, к тем сохам железным
С лезвием из крепкой стали.
Сошники к сохе приставил
Дивный мастер Лыадорса.
Яур, князь рыжебородый,
Тут запряг быка в соху он,
И новины поднимать стал
Возле дома в Джеджим-парме.
Райда белая глядела
На работы мужа-князя,
Любовалася героем.
Яур, князь рыжебородый,
Распахавши поле в парме,
Золотистый взял ячмень он
И посеял поле густо
Ячменем желтозернистым.
А Вэрморт, игрок великий,
Взял он домбру утром рано,
Заиграл, запел волшебник:
"С юга дальнего скачи ты
В темный север, к нам, к крылечку,
Конь великий, пышногривый,
Жеребец красивой масти.
Ты скачи скорей на пармы.
Хорошо житье на пармах,
На лугах, травой покрытых,
Вкусною травой медвяной".

оберег

оберег

Оберег, Коми национальная галерея, Сыктывкар, 2010.


Так запел он заговоры —      
Песни новые он начал.
День прошел, другой и третий —
Прискакал тут конь великий.
Вороной, с прекрасной гривой.
Из ноздрей да пламя пышет,
Искры сыплются стрелами
От копыт могуче-твердых.
Яур, князь рыжебородый,
Взял коня, взнуздал умело,
Жеребца запряг в соху он.
Яур-князь уж веселее
Стал пахать новины в пармах.
Конь прядет ушами бойко
И бежит бороздкой быстро.
Бык упрям был — конь послушен
Колокольчик серебристый
Радостно звенел на поле,
Колокольчик в пышной гриве
Жеребца привязан лентой
Алою рукой супруги
Яура, жены прекрасной.
И вспахавши все новины,
На луга пошел наш Яур.
Лезвие косы блистает,
Как ручей, в руках у князя.
Стал косить он сильно, спешно
Наклоняясь, выпрямляясь.
Надивилися народы —
Мужики, подростки, дети,
К кузнецу все побежали:
"Скуй косу нам поскорее,
Сошники нам дай ты к сроку,
Поднимать новины будем
И косить траву близ Эжвы",
Яур, князь рыжебородый,
С ним же Ошпи Лыадорса
И Вэрморт, игрок великий —
Все сказали в один голос:
"Дело первое свершили,
Указали путь народу,
Жизни лучшей научили —
Как трудиться беспечально".
Сосны красные стояли
На холмах тех сизоликих,
Белым ягелем покрытых.
Тут промолвились все сосны:
"Дело доброе свершили
Яур, князь рыжебородый,
С ним же Ошпи Лыадорса
И Вэрморт, игрок великий:
Указали путь народу —
Как пахать новины в пармах,
Как косить траву близ Эжвы.
Раньше было ведь иначе.
Жгли деревья те народы
И на пепле между пнями
Сеяли ячмень без толку,
Не жалели лес дремучий
Мужики те безрассудно.
Нас сжигать уж будут меньше
Жители дремучей пармы".
Звери, птицы, те сказали:
"Правда вся, сестрицы сосны,
Будут меньше убивать нас
Быстрою стрелой из лука
Смельчаки те зверовые.
И начнут питаться злаком,
Ячменем тем золотистым".
Про себя ж медведь подумал:
"Больше трав, коров побольше,
Я найду теперь кусочек
Лакомный у князя пармы".
Заяц выскочил тут быстро,
Из-за кочек показался:
"Ячменем зеленым буду
Наполнять желудок сладко
Я отныне в Джеджим-парме,
Там полей, как видно, много
Будет вкруг холмов у князя".
Пораздумалась лиса тут:
"Больше пашень, кур побольше,
Не останусь я в убытке,
Не в кого и мне быть дурой".
Яур, князь рыжебородый,
Пораздумался он снова:
"Как же быть и что же делать —
Чтобы доброе для пармы
И полезное народу?
Вот мы были у Оксора
В Кардоре близ тундр великих,
Райду дивную нашли мы,
Привезли на лодке в пармы,
Все свершили многотрудно,
Не без горя и печали.
Расскажу об этом сыну,
Внукам также передам я.
Дальше как?.. Ведь позабудут
Отдаленные потомки
Горе, слезы и печали —
Все, что было, знать не будешь.
Но вот камни не стареют,
И утесы долговечны.
Начертать бы всё на скалах
И поведать дальним людям
Всё, что было до рожденья
Отдаленных тех потомков.
Проведу черту на камне —
Человека означает
Та черта, а круг на камне —
Солнца лик небесно-светлый.
Плоская черта — то матерь
Всех живущих, ширь земная.
Полукруг — то свод небесный,
Острый угол — лес дремучий,
Две черты совместно значат
Речку светлую вдоль леса.
Жизни быт изображу я
На скалах, травой обросших,
Лишаем и мхом болотным".
Думал так о благе жизни,
О скрижалях незабвенных
Подвигов былых героев.
Яур, князь рыжебородый,
Начертал он в песнопеньях
Все дела лесистой пармы,
Жизнь свою, печаль и радость" —
На стенах седых утесов
И на лбу камней гранитных.
В куполообразных пармах
Сильный Ошпи Лыадорса
На дощечках красной меди
Впечатлел дела всей жизни.
И Вэрморт, игрок великий,
Он нарисовал искусно
Ленту длинную событий
На дощечках мягкой ольхи.
Мужики, подростки, дети
Тут пришли и научились
Подписи читать на камнях,
На дощечках медно-звонких
И на резьбах мягкой ольхи.
Грамота пошла святая
С тех веков, времен минувших
В темном севере далеком.
Яур, князь рыжебородый,
Тут придумал на дощечках
Дни считать и годы также
По зарубкам, отмечая
По краям дощечек мягких.
Сильный Ошпи Лыадорса
Жернова придумал вскоре,
Чтоб рукой молоть, вращая
Жернова, ячмень зернистый
Для народа в темных пармах.
Так творили те герои,
Жизнь устроили на парме,
Размышляя беспрерывно
О теченьях дел великих.
Догадалися все звери
И крылатые творенья —
Божьи птицы над землею,
Говорили меж собою:
"Хитрости придумал Яур,
Изобрел он для народа
Знаки дивные на парме.
Человек-то замышляет,
Ищет пользу для себя он;
Уж хитрее люди стали
И коварные стократно.
А зверей и птиц воздушных
Жизнь все та же, что и прежде,
И от хитростей злоумных
Не становится жизнь лучше
Ни зверей, ни птиц крылатых.
Люди вовсе не пекутся
Об их жизни горемычной.
Яур, князь рыжебородый,
С ним же Ошпи Лыадорса
И Вэрморт, игрок великий,
Пашни вспахивать уж стали
И питаться вкусным злаком.
Звероловы бьют, как прежде,
И зверей, и птиц небесных...
Нет пощады никому ведь
Из четвероногих тварей
И двукрылых тех творений".
Так сказали звери, птицы
О всех хитростях на парме.
И медведь тут рассердился,
Он разгневался нещадно,
Побежал он к тем коровам,
Что паслись на чистом поле
Возле речки, быстрой Эжвы.
И загрыз он тут Лозанку,
Ту любимицу царевны,
Синебелую коровку.
А лисица-кознодейка
Утащила кур из Джеджим,
Насладилась ими вдоволь.
Так же заяц пучеглазый,
Он поел все злаки в поле,
Тот ячмень зелено-сочный.
Рысь же с дерева схватила
И загрызла, не подумав,
Годовалого теленка.
Волк грозил по первопутку
На снегах в лесах дремучих
Растерзать коня из Джеджим.
Сизый ястреб, он на нал тут
На ягненка беспощадно,
А сорока-белобока
Все смеялась над супругой
Яура, владыки пармы.
Черный ворон предвещал тут
Гибель верную всем людям.
А вороны все бранились,
Не щадили никого ведь,
Все посаженное в грядках
Истребили скоро-спешно.
Белки прыгали по крышам,
Горностаи возле рощи,
Соболи повсюду лезли,
Крысы, мыши нагоняли
Думы черные на Райду.
И житье уж стало трудно
В Джеджим-парме, вовсе плохо.
Яур, князь рыжебородый,
С ним же Ошпи Лыадорса
И Вэрморт, игрок великий,
Пораздумались не в шутку:
Как же быть и что же делать.
Яур, князь рыжебородый,
Доброе тут молвил слово:
"Ты, Вэрморт, бери-ка домбру,
Спой-ко песни, чары-притчи,
Заговоры и заклятья".
И Вэрморт, игрок великий,
Тут запел он, заиграл он
Песни новые — заклятья:
"Вы послушайте-ко, звери
И крылатые творенья,
Птицы божьи в дальней выси.
Не сердитесь на людей вы,
Убивать вас будут люди,
Убивать, стрелять вас в пармах —
Но свои же земляки ведь,
Чужестранцев нет тут вовсе,
А родные человеки.
И убьют они по воле,
Воле высшей Бога неба.
Вот завет наш с вами, звери,
И все птицы в поднебесье.
Ты, медведь, старик из пармы,
Ты не трогай человека,
Обижать людей не смей ты,
Еже ль сына иль супругу.
Самого ль убьют в берлоге,
Знай, свои убили люди
С разрешенья Бога неба,
Не чужие, не пришельцы —
Так установил Бог неба.
Волк матерый, серо-бурый,
Без зубов ты летом будешь,
А зимою воздержися,
Ни людей не смей ты трогать,
Ни коней тех быстроногих.
Колокольчика ты бойся.
И теперь уймитесь, звери,
Разойдитесь, успокойтесь,
И сокровищ человека
Трогать вы не смейте вовсе.
Бога вышнего вы бойтесь
И тихонько в темных пармах
Проживайте, и неслышно".
Так сказал свои заклятья
Тут волшебник Джеджим-пармы,
Заклинатель, приворожник
Тот Вэрморт, игрок великий.
Испугались птицы, звери,
Разбежались, разлетелись
И умолкли тут надолго
И не смели нарушать уж
Заговоры и заклятья
Колдуна Вэрморта в пармах.

XXV

Облака текли над лесом,
Колебалися вершины
Красных сосен, острых елей
В вольной парме сизоликой.
На холмах звончато-гулких
Насыщались люди, звери,
Птицы божьи в синей выси
Насыщались, утолялись
Сладкой жизнью, жизнью вольной
На земле, мечтой объятой...
День был долог и прекрасен,
Летний день в борах шумящих;
Райской жизнью жили люди,
Наслаждались белым светом,
Звоном песен вод текущих,
Шумом леса, полным мира,
Тишиной священной пармы,
Тихим, летним бормотаньем
Вод, шуршащих под камнями
Где-то, где-то — неизвестно.
Боги реяли повсюду,
Невидимками носились
Над лесами и рекою.
Жили люди, созерцая
Утра лик румяно-синий,
Золотистый блеск полудня,
Пурпур вечера заката...
Наслаждались жизнью долго,
Тихо, мерно в даль текущей.
Небо синее ласкало
Грудь земную, чуть касаясь
Синь-лазурью лона жизни
В трепете неизреченном.
И наивно все глядели —
Все цветы лугов зеленых —
На сияющий лик солнца.
А вершины сосен, елей
Рисовали резьбы в небе,
В куполе узоры ткали.
И казалася мечтою
Жизнь земная, древней сказкой,
Песнопеньем чудной домбры.
Так глядела дочь Оксора,
Любовалась парной Райда,
Сидя мирно на крылечке
Дома Яура на Джеджим.
Яур, князь рыжебородый,
Тут же был с супругой рядом
И глядел он па деревья
И на небо в горной выси.
Долго ль, коротко ль, склонился
Длинный летний лень к закату,
Солнце скрылось за лесами.
Дым далекий увидал тут
Яур, князь рыжебородый,
Белый дым за синим лесом.
"Что за дым идет там белый?
Кто костер развел так поздно
За рекою и за лесом?" —
Так спросил хозяин пармы
Яур, князь рыжебородый,
Стариков, сидящих близко.
"Что за дым струится в небе
Лентой белою за лесом,
Мы того не знаем вовсе",—
Старики сказали разом.
Сильный Ошпи Лыадорса
Тут поехал в утлой лодке
Выведать неторопливо,
Кто костер развел за лесом.
К полуночи он вернулся,
Рассказал он все подробно:
"Кознодей Асыка-Вакуль,
Князь Ногульский прибыл с войском.
Утром рано нападет он
На жилище князя Перми.
Яура убить решился,
Райду белую взять замуж".
Вот какое молвил слово
Быстрый Ошпи Лыадорса.
Головой потряс тут сильно
Яур, князь рыжебородый,
Пригласил затем Вэрморта.
Скоро сели три героя,
Те защитники всей пармы,
В лодку утлую на Эжве
И отправились к вогулам,
К тем пришельцам из-за Камня,
С гор далеких, стран востока.
Вот приблизились герои,
Витязи лесистой пармы,
К берегу, где дым клубился
Белым облаком над лесом.
Возле леса, на пригорке
Пламя красное пылало,
Озаряя всю окрестность
Светом пурпура в час ночи,
Там сидели чужеземцы
Вкруг костров, пылавших ярко.
Лица страшные виднелись
Сквозь деревья у обрывов.
У корней столетних сосен
Восседали тут рядами
Воины Асыки-князя
И в котле варили пищу
На таганах над кострами.
Копья острые лежали
Возле воинов -вогулов,
И огромные там луки
Были подперты к деревьям
Стрелы медные в колчанах
И мечи висели сбоку.
На ремнях пришельцев странных.
Сам Асыка, юный Вакуль,
Поодаль сидел на кочке.
Щит широкий был тут, возле
И копье из красной меди.
Богатыр Бермил с ним рядом
У тагана, вблиз кострища —
Пищу он готовил князю.
Витязи лесистой пармы —
Яур, Ошпи и Вэрморт наш —
Вышли смело тут на берег,
Подошли к вогулам близко.
Дивовалися герои
Страшным видом иноземцев
И глядели долго, долго
На вогулов черноглазых,
Чернокудрых и могучих.
Лица красные мелькали
Из-за сосен в ярком свете
Близ костров, горевших с треском.
В темноте стояли молча
Яур, князь рыжебородый,
С ним же Ошпи Лыадорса
И Вэрморт, игрок великий.
Сосны, ели их скрывали
Тенью черною, ветвями.
Князь Асыка говорил тут:
"Скоро будем мы на Джеджим,
Яура убьем мы в доме,
В кузнице найдем мы Ошпи,
В хижине убьем Вэрморта,
Райду белую возьму я
Замуж, увезу за Камень,
На вершины гор Уральских".
Молча слушали герои —
Яур-князь, Вэрморт великий,
Сильный Ошпи Лыадорса —
Злые речи иноземца.
Яур-князь дал знак Вэрморту.
И запел он, да по-птичьи:
Вдруг кукушка ночью темной
На холмах закуковала
Горестно и заунывно.
Вслед кукушке девы пармы
Нежный голос тут раздался —
Будто близко, аль далеко,
Различать то невозможно.
Нежно пела дева пармы,
Тонким голосом уныло.
Пела дева о кончине
Человека — друга сердца:
"Скоротечны человека
Дни печали жизни темной".
Лишь мгновенье — жизнь земная,
Ночь глубокая за нею",—
Говорила дева пармы,
Невидимка меж деревьев.
Все заслушались вогулы,
Кукованьем наслаждаясь
Той кукушки недалекой.
Пеньем девы-невидимки.
Им казалось — пенье сверху
К ним спускалось с горной выси,
А порою поднимались
Звуки песни с низкой Эжвы.
И кружились эти звуки
В темной парме безымянной,
С глубины подземной звуки
Беспрерывно вылетали.
Вытянулись лица скорбно,
Головы же опустились
Ниже плеч вогулов страшных.
Пораздумались о смерти
Воины внезапно в пармах.
И сковал тут страх их члены,
Тайны окружили всех их
И не отпускали чары.
Оробели и прижались
Чужеземцы в непонятном
Страхе тут один к другому,
Как во сне, лишь сознавая
Пенье девы сладкозвучной.
Дева ж пела дальше, краше:
"Ой, вогулы, храбрецы вы,
Прибыли деревни грабить,
Убивать людей нещадно,
Бога правды вы забыли.
А на небе — кто живет там?
Под землею обитает
Страшный Куль. И суд, и правда
У него ведь под землею.
Все забыли вы законы,
Понадеялись на силы,
Злые дети гор Уральских.
Стрелы молнии забыли
Енмара на крыше неба.
О безумцы из-за Камня!
Вы прикованы к земле тут
Цепью медною навеки
И железною судьбою.
Есть ведь правда в краткой жизни
На земле пространно-светлой".
Ослабели тут вогулы,
Веки глаз уж прикрывались,
Падали на кочки рядом
Воин к воину поближе.
Песни ж голос раздавался,
Как бы с неба он спускался:
"Вздумали вы, иноземцы,
Уж перехитрить и Бога.
Но неможно человеку
Выше Бога подниматься.
Больше большего не будешь
Никогда, ни в кои веки.
Так усните вы надолго,
Погружайтесь в сон глубокий,
В глубину забвенья, ниже,
Ниже в бездну вы спускайтесь".
И уснули все вогулы,
Погрузились все в дремоту.
И легли тут возле кочек,
У кустов, огнем пылавших,
Опрокинутых таганов.
Расплескалися котлы их
С недоеденною пищей.
Выходили тут герои,
Витязи лесистой пармы —
Яур, Ошпи и Вэрморт наш.
Поубрали всех пришельцев
И стащили спящих в лодки,
Кули тоже побросали
В лодки утлые на Эжве,
Оттолкнули эти лодки.
Ох, отчалили с мысочка,
С берега с песчаной мелью,
По теченью вниз пустились
Лодки утлые все вместе
Караваном, длинной лентой.
Так уплыли сладко-мирно
Вороги те Джеджим-пармы —
Вниз обратно удалились
Без скорей, печали, гнева.
Пурпур-солнце восходило
И багрянцем озарило
Все вершины елей, сосен
На холмах высоких пармы.
Поклонились Богу солнца
Витязи страны лесистой
И молились долго, долго.
Яур, князь рыжебородый,
Доброе тут молвил слово:
"Мы построим здесь кумирню
То жилище Бога Енмар
И других богов могучих,
И богинь прекрасных неба
И земли просторно-вольной".
И построили кумирню.
Из больших деревьев, сосен,
Из камней, из ольхи мягкой
Понаделали герои
Всех богов изображенья
И фигуры в той кумирне,
Схожие с людьми по виду.
Вкруг расставили в порядке,
Краскою покрыли лица,
Бороды озолотили,
Пурпуром покрыли губы
И сосцы богинь великих.
Воршуд стал в дверях при входе
Счастья бог и страж премудрый.

XXVI

День прошел, другой и третий,
И еще не знаем сколько,
Все трудились близ кумирни:
Яур-князь, Вэрморт-волшебник,
С ними ж Ошпи Лыадорса.
Вниз же плыли по теченью,
По хребту реки прозрачной
Лодки утлые вогулов.
Долго ль, коротко ль — проснулись
Все вогулы, с ними Вакуль,
Князь Асыка грозно-гневный.
Воинам сказал тут слово:
"Обманули песнопеньем
Колдуны высокой пармы
Храбрецов всех нас, вогулов.
Но вернемся мы обратно
И сожжем дотла жилище
Яура, владыки пармы.
Слушать песен мы не станем
И сказаньям чудодейным
Не дадим вниманья вовсе".
Так сказал он грозно-гневно,
И послушались вогулы
Своего Асыка-князя
И направились на Джеджим.
А Вэрморт, игрок великий,
Увидал он вновь вогулов,
Вверх плывущих в синей Эжве.
Прочитал он заговоры,
Сильные сказал заклятья:
"Боги леса, вод широких,
Ветер буйный, славный Вихорь,
Отнимите вы дороги
У вогулов и надолго!
Пусть кружатся в темных пармах,
Но не смогут вверх подняться
На ту гору, на святую,
В синие вершины Джеджим
Никогда, ни в кои веки".
Вышли на берег вогулы
И толпой пошли по Джеджим —
В лес дремучий все попали.
Вверх идут — там сосны, ели,
Вниз спускаются, в ложбины -—
Там болота, зыбь немая.
Вправо взяли — вот утесы,
Слева — лес тут непроходный.
Закружились иноземцы,
Путь-дорогу потеряли
И топтались в темных пармах.
Тут воскликнул князь Асыка:
"Вновь поймали всех нас в сети,
В паутины чародейства.
Отпусти нас, тун-волшебник,
Ты, Вэрморт, кудесник дивный,
Дай дорогу нам до Эжвы,
Поплывем охотно к дому,
К милым деткам и супругам".
Так сказал Асыка скорбно.
И дорожка тут открылась,
Все вогулы вновь вернулись
К берегам реки прозрачной.
Сели в лодки молчаливо,
Вниз спустились, к устью Сыктыв,
Чтоб вернуться к женам, детям
За Урал, за Камень дальний.

XXVII

"Детство, юность — сколь прекрасны!
Времена вы золотые,
Вы прошли, но повторенья.
Счастья, свежести, надежды
Жду я снова с нетерпеньем.
Утра дней я ожидаю,
Из-за леса восходящих.
Жду зари румяно-светлой,
Золотистой в дальнем небе;
Утренней звездой, покрытой
Тонкой кисеей прозрачной
Легкого тумана дали;
Сумерек перед рассветом
В сочетаньи с чудной сказкой.
Снов последних перед утром
Повторенья ожидаю,
Сладкой жизни, уж минувшей.
На блаженных островах я
В безымянном океане
Испытаю снова утро
Юности моей великой".
Так-то Райда размышляла,
Югыдмортом все любуясь,
Белым мальчиком на пармах.
Югыдморт же был уж отрок,
Он в лесах дремучих бегал,
Неселился, пел, кричал он,
Средь мальчишек был он главным —
Коновод во всех проделках.
И Вэрморт, игрок великий,
Поучал его нередко
Мудростям народов древних,
К звону домбры приучал он
Помаленьку и неспешно.
Югыдморт сказал однажды
Матери своей любимой,
Яура супруге верной:
"Мать моя ты, дорогая,
Расскажи мне: все откуда
Столь чудесно зародилось —
Месяц ясный в дальнем небе,
Солнце красное на своде,
Мать-земля и все деревья.
Знать хотел бы я сначала
Всех вещей происхожденье".
Улыбнулась мать родная,
Улыбнулась дочь Оксора:
"Рано ж начал Югыдморт ты
Задавать вопросы людям.
И ответов ищешь всюду.
Знаю я, конечно, много,
Мудрость всю познавши девой
От отца, царя Оксора.
Все ж Вэрморт не хуже знает,
Разумеет много лучше
Всех вещей происхожденье.
Он споет тебе на домбре.
Ты беги скорей к Вэрморту,
В хижине живет он молча,
Одиноко, тун-волшебник,
Песнопевец безгреховный.
Он познал значенье жизни,
Быстротечность дел обычных,
Миг единый нашей жизни.
В вечной дружбе он с богами
И внимает слову неба.
Так беги к нему, сыночек,
К роднику иди скорее —
Утолит он жажду сердца".
И перечить уж не стал тут
Югыдморт, разумный отрок,
К хижине пошел он туна.
На скамье сидел кудесник
У крыльца и спину грел он
В свете солнечном полудня.
"О Вэрморт, пророк народный.
Научи меня ты песням
Старым, древним, величавым!
О вещей происхожденьи
Спой потом ты по порядку,
Чтобы знал я: все откуда
Возникает и зачем же.
Дай вопросы и ответы
В песнопеньях чудно-дивных".
Югыдморт так обратился
К туну мудрому, Вэрморту.
Улыбнулся тут кудесник,
Добродушно усмехнулся:
"Попытаемся, сыночек,
С разрешенья Бога неба
И других богов великих
И богинь прекрасногрудых
Песни старые на домбре
Воскресить на струнах вещих.
Эти струны золотые
Все-то знают, разумеют,
Ведают дела земные
И вещей происхожденье".
Так ответил тун-волшебник.
И затем пошел на берег
Светлого ручья на парме,
Вымыл пальцы все он чисто
И, вернувшись, взял он домбру.
На скамейку с Югыдмортом
Сел он рядом, тун-кудесник.
Волновать он тихо начал
Струны вещие, святые:
"Енмар, Бог высокий в небе,
Дай нам разум, силу снова,
Дар великий песнопенья
Разреши ты восхвалить нам
Все дела твои издревле,
Изначала и доныне".
Начал так он и умолкнул
Тут на время, песнопевец.
Он взглянул на крышу мира,
Свод небесный светло-синий.
Продолжал затем он дальше:
"И защитники вы наши,
Боги древние, богини —
На людей вы не сердитесь,
Песнопению внимайте
Добродушно и с улыбкой.
Солнце красное, скажи ты,
Ясный месяц, расскажи нам
Все, как было изначала.
Мать-земля, ты столь пространна,
Чудодейна и прекрасна!
Ты поведай по порядку,
Что сначала и потом что
Зарождалось, расцветало,
Возникало, засияло.
Птицы божьи, прилетайте,
Звери пармы, приходите,
Песнопевцу вы вложите
В уши старые ту мудрость,
Что начертана повсюду
И глядит на вас от века.
Слышу, слышу ваши речи,
Вашу мудрость постигаю".
Струны домбры взволновались
И запели сами, свыше,
Без влиянья песнопевца.
Вот что было изначала —
Струны домбры так запели:
"Колыхалися туманы
В пустоте безвидной, темной.
Света не было в туманах,
Голоса не раздавались
В них, безвидных, темно-вязких.
Енмар-Бог тут появился
И сказал он слово правды:
"Как же быть и что мне делать
В пустоте безвидной, мрачной?
Мир создать бы надлежало..."
Пораздумался тут Енмар
И вздохнул он тяжко-скорбно,
Всемогущий, беспредельный.
Злой Оксоль тут показался,
Енмару сказал он слово:
"Младший брат я, старый Енмар.
Братом был я изначала
И родным тебе, Бог древний.
Дай мне волю, и спущусь я
В глубину туманов вечных,
Принесу тебе я тину,
Там, со дна, достану землю".
"В пропасть древнюю спускайся.
Принеси земли кусочек",—
Так ответил старый Енмар.
И Оксоль нырнул в пучину
Беспросветного тумана.
Дна достал он и кусочек
Залежи — земли холодной —
Он принес тут Богу-брату
Старшему, святому Енмар.
Отдал тину в руки Бога,
А себе кусочек малый
В рот упрятал тайно, скрытно.
Енмар взял кусок той тины
И посеял вдоль тумана
По безвидной той пустыне.
Острова возникли вскоре,
Океан под ними вечный.
Круговратые движенья
Наступили в океане.
Острова сомкнулись вместе —
Мать-земля образовалась
Над волнами океана,
Гладкая земля вначале.
И деревья вырастали
По лицу земли широкой.
Тут Оксоль посеял тоже,
Вынув изо рта кусочек,—
Горы мрачные возникли,
Придавили грудь земную,
Островки в том океане
Создалися от посевов.
Енмар-Бог тут догадался:
Крепости великой ради
Он провел хребет Уральский
Поперек земного круга.
Сотворил затем он вскоре
Всех животных, всех по чину
Расположил он в порядке,
Добрыми создал вначале.
Солнце он поставил в небо
Для тепла земной светлицы,
Освещения природы.
Ясный месяц — то для ночи.
Солнце, месяц указали
Временам границы-сроки.
Облака тут понеслися
Над землею многодарной,
Потекли дожди немочно,
Создав реки и болота.
Человека напоследок
Сотворил он, мудрый Енмар.
Не дремал Оксоль коварный,
Злобу сеял меж живыми,
Злые думы дал он людям.
Мир расстроился в ту пору;
Человек в борьбу вступил тут
Со зверями повсеместно.
Звери лютые на пармах
Все друг друга истребляли.
Оскорбился добрый Енмар
И ушел на крышу неба,
На железную ту крышу.
И оттуда загремел он,
Шар катал он там свинцовый
По всему по своду неба,
Стрелы молнии бросал он,
Енмар горний, вниз, на землю.
И Оксоль тут испугался,
Он спустился в глубь земную.
Зажили с тех пор отдельно
Оба брата, рассердившись.
И дворец великий создал
Там, на небе, древний Енмар.
Во дворце зажег лучины —
Звезды яркие — повсюду.
И быка он создал также —
Радугу на тучах темных.
Выпивал тот бык небесный
Весь излишек вод подземных
И ручьев, и рек прекрасных.
В день дождливый он спускался
С туч на землю, весь блистая
Красным, синим и зеленым,
Яркоцветными боками.
И для птиц небесных дал он,
Добрый Енмар, путь молочный
Меж звездами, по равнине
С севера на юг далекий,
Дабы птицы все те знали,
Как лететь на юг прекрасный
В дни осенние надолго
И обратно возвращаться
С моря южного на север
В дни весны приятноликой.
Сам открыл он книгу неба —
Золотую книгу сдревле,
И законы стал читать он,
Чтоб исполнить все по правде.
Птицу Рык поставил в горы,
На вершины гор Уральских,
Дабы ведала та птица
Все законы Бога неба,
Исполняла бы их в сроки,
Предреченные надолго
Между Богом и Оксолем.
Народились боги в пармах,
Всё по воле бога Енмар —
Боги вод, лесов дремучих,
И Воршуд, хранитель дома,
И богини повсеместно.
Жизнь пошла волной широкой
По лицу земли прекрасной.
Все же Енмар недоволен
Нашим миром, полным злобы.
Некогда он все изменит,
От грехов он мир очистит,
Сузит власть Оксоля-брата,
Приберет к рукам всех прочих
И богинь, богатых чарой.
Енмар терпит все до срока
И читает книгу неба,
Золотую книгу, молча.
Будет время, скажет слово,
Слово новое для жизни
Смертным людям и бессмертным,
Всем богам земным, небесным".

XXVIII

Так кудесник, тун-волшебник
Говорил о мирозданьи,
О минувшем, отдаленном,
О начале всех творений.
Пел он день, другой и третий.
Речь держал он по порядку.
Струнам домбры величавой
Весь внимал бесперерывно.
Югыдморт же слушал песню.
И узнал он о минувшем,
Стародавнем и предвечном,
О вещей происхожденьи.
Тут спросил он вновь Вэрморта:
"Как живут все боги наши —
Боги ближние на пармах
И в реках прозрачно-светлых,
На горах седовершинных?
Спой о том ты, Жрец-кудесник".
Сердцеведец, приворожник,
Прослезился тут Вэрморт наш,
Опечалился волшебник:
"Мало знают люди-дети
О великом и священном.
Дни проходят чередою.
Жизнь подобна сновиденью,
Есть она и нет ее уж,
Жизни светлой, беззаботной.
Дни печали наступают,
Труд и горе окружают
Черной стаей человека.
Смерть грозит нам ежедневно,
Скалит зубы меж деревьев.
Дай мне силы, Бог мой Енмар,
Удлини ты песнопевцу
Годы жизни без печали.
Пусть напиток пьет он сладкий,
Тот напиток песнопений.
Нет похмелья в том напитке,
Горечи там не бывало.
Струны домбры, вы дрожите,
Вы не бойтесь пальцев старых,
Крючковатых, неподвижных,
В горестях окоченелых.
Без сочувствий он живет ведь
Одиноко в темных пармах.
Любящих его здесь мало,
Друга верного нет в пармах,
Бескорыстья он не встретит.
Смерть закроет скоро очи
Песнопевца, без участья
Тело кинут близ утесов,
У дорожки безымянной —
Без улыбки, без прощанья".
Все же плакать неприлично
Туну-старику на пармах.
Ободрися, дух унылый,
Расскажи ты Югыдморту
О делах великих, дивных
Тех защитников могучих,
Кем страна родная — парма —
Держится доселе твердо.
А грядущее — во мраке.
"На святом хребте Урала,
На скалах тех сизоликих,
В облачно-вершинных пармах,
У ворот Сибири дальней,
Где могуче "льются воды,
Там, где брызжут водопады,
Где ревут водовороты
И снега не тают летом,
Близ течений вод студеных,
На высотах безымянных —
Птица Рык там восседает,
Крыльями шумит порою,
Предрекая все несчастья.
Страшно кличет на все горы,
В исполненье Божьей правды.
Временем границы-сроки
Указует веще-громко.
В той стране, далекой Югре,
Есть вершина над горами.
Словно ястреб над лесами
Там парит в лазурной выси
Тол-поз-из, гора святая.
На вершине одинокой
Там гнездо из камня, в выси.
Ветер, бог Шуа великий,
В том гнезде живет издревле;
В каменном гнезде ветров он
Проживает беспечально.
Он же Войпель чуткоухий,
Вихорь буйный, бог суровый.
В день морозный, ясный, тихий
Бог Шуа все слышит чутко —
Каждый шорох в горной выси,
На камнях седых Уральских.
Ежель кто стучать там станет,
Песни петь — во гнев великий
Он придет, наш славный Войпель.
Бурю снежную поднимет
И погубит человека,
Зверя, птицу беспощадно.
Страшно, страшно в день несчастья,
В пургу зимнюю в Уралах,
Близ гнезда седых утесов,
Где так тяжко восседает
Бог великий, чуткий Войпель,
Между сосен, елей мрачных,
В глубине сугробов снежных,
В можжевельниках шуршащих,
Среди вереска в долинах,
Покровенных пеленою
Севера — снегов неталых,
Молчаливых и угрюмых.
Дети Войпеля на пармах
Обижают беззаботно.
Боги леса — дети Вихря,
Ветра буйного на Камне,
Все живут в избушках серых —
Боги леса, и с семьями.
И шушукаются вместе
В бурю, в непогоду в пармах,
Безрассудно все хохочут,
Хлопая в ладоши громко,
Вихрем вдаль несутся в зиму,
По лесам дремучим мчатся
С гиком, шумом всей толпою,
Валят там деревья в пляске
Бешеной, в сугробах пармы.
Прячутся в испуге звери,
Зарываясь в снег глубокий,
Падают стремглав в сугробы
Птицы в страхе несказанном
Лешие хохочут хором,
От избушки до избушки
Мчатся, машут все руками,
Ударяя в сосны, ели,
С треском все бегут к той Йоме,
К бабе Йоме в темных пармах —
Пива сладкого напиться.
Любят пиво чрезвычайно
Лешие, подобно людям.
В малицах зимою ходят
И в кафтан сине-зеленый
В пору летнюю одеты.
Боги леса проживают
Пресчастливо, помогают
Нам немало в дни напастей.
А в реке же быстротечной
И в озерах, в темных безднах
Проживают водяные —
В одиночку и с семьею.
Во дворцах они стеклянных
Дни проводят в дикой пляске.
Мы даем им жертвы много,
Чтоб людей не обижали,
Смертью тайной не грозили.
И коров хватают часто,
И быков на перевозах —
Тянут их на дно нещадно.
В дальнем Севере, над морем
Птица Каленик летает,
Блеском перьев озаряет
Лед холодный, темно-синий.
Сыплет искры над горами
Льдов прозрачных и сугробов.
Машет крыльями порою
На небесном дальнем своде.
Дивным светом озаряя
Все пустыни белой тундры,
Птица Каленик летает.
В наших пармах в день осенний
Вечерами собирает
Одиночных птиц на пармах
В стаи крепкие, в соборы —
Для полета в юг далекий.
Много, много, Югыдморт мой,
Всех богов в стране холодной
На краю земли великой.
В каждом камне бог живет ведь,
И в деревьях старо древних
Духи жизни обитают.
Охраняет долы в пармах
Счастья бог — Воршуд чудесный.
В берестянке вон сидит он,
Тихо, молча созерцает
Незаметно, несказанно.
Шева-бог живет повсюду.
Заклинаньем извлекают
Из деревьев, камня шеву—
Напустить потом на зверя,
На людей порой из мести
Шеву-бога, эту порчу,
Что так губит человека.
Орт-двойник, живет он в теле
Человека, в сновиденьях,
Бродит-ходит он повсюду;
Видит, слышит, помнит, знает
Грезы, думы, все виденья.
А со смертью человека
Орт-двойник не умирает,
Остается жить надолго.
Силу чар и заклинаний,
Тайны темные природы
Не могу поведать вскоре:
Юн еще ты, мой любимец,
Югыдморт мой, внук Оксора".

XXIX

Долго, долго слушал Югыд
Мудрость дивную Вэрморта,
Напоследок он вернулся
К матери своей любимой.
"Мать родная, дорогая,
Я все слушал чародея.
Нет конца его познаньям,
Песнопеньям нет предела.
Чары туна всемогущи,
Превзойти его неможно,
Здесь живя, на Джеджим-парме.
А хочу я быть превыше
Всех кудесников на парме.
Петь желаю я искусней
Самого Вэрморта-туна.
Отпусти меня надолго
В страны дальние Востока.
Там узнаю я побольше,
В тех равнинах за Сибирью,
За горами, за Уралом
И за камнем крепкозданным.
И вернусь оттуда мудрым,
Превзойду я песнопеньем
И Вэрморта, и всех тунов,
Счастлив буду навсегда я".
Ужаснулась дочь Оксора,
Услыхавши слово сына,
И всплеснула тут руками,
Напоследок прослезилась
И сказала слово правды:
"Ты же молод, Югыдморт мой,
Странствовать тебе ведь рано.
И умру я здесь, на пармах,
Вдруг лишившись Югыдморта;
Ты оставь пустые думы,
Князем будешь в Джеджим-парме.
А невесту я найду ведь
В знаменитой Биармии,
У Двины-реки привольной".
Начался тут спор великий,
Состязанье Райды с сыном.
Яур, князь рыжебородый,
Райда, белая супруга,
Не пускали Югыдморта
В страны дальние востока.
Тут раздумалась о жизни
Райда белая на парме:
"Все то горе из-за туна,
Он виной всему — Вэрморт наш,
Я лишилась Биармии:
Чародейством домбры древней
Отнял он мой город Кардор.
А теперь и Югыдморт мой
Отправляется за горы
Из-за мудрости Вэрморта,
Пожелавши быть повыше
Всех певцов на Джеджим-парме.
Прогоню я песнопевца —
Пусть живет вдали от Джеджим".
Так-то думала супруга
Яура, владыки пармы.
И сказала тут Вэрморту:
"Ты покинь святую гору,
Джеджим-парму ты оставь уж
И живи от нас подальше".
И покинул Джеджим-парму
Песнопевец знаменитый,
Тот Вэрморт, игрок великий.
И грустил в пути, в дороге,
Шествуя один с котомкой
По лесам дремучим, диким.
"О, как горько, о, как тошно
Человеку в этом мире,
В черно-белом, желто-красном!
Холод жизни поедает
Силы сердца раньше срока".
Руки, ноги заболели
У Вэрморта-песнопевца.
"Райда белая прогнала
Из лесов моих любимых,
Пожелала отомстить мне
За обиды биармийцев.
Вижу я неблагодарность
И ничтожность чародейки —
Дочери Оксора Райды.
Енмар-Бог меня покинул,
Позабыл ты песнопевца.
Дни его проходят тщетно
В одиночестве печальном",—
По дороге так-то плакал
Тун-кудесник ослабевший,
Потерявший силы-чары.
Шапка набок тут свалилась —
Голова тряслась от горя,
Губы алые дрожали.
Тосковал Вэрморт так сильно,
Несказанно он грустил тут.
Загремел внезапно Енмар,
Подал знак отец великий
Песнопевцу-чародею.
"Видно, слышишь ты Вэрморта,
Плач его достиг уж неба.
Отвечаешь, добрый Енмар,
Громом страшным с вышины ты
На печаль мою, на горе",—
Говорил так тун-кудесник.
Услыхала гром небесный
Райда белая из Джеджим,
Испугалась и укрылась
В дальний терем, чтоб не слышать
Грома Бога с крыши неба.
День один, другой и третий,
Месяц долгий проходили,
Югыдморт твердил все то же,
Повторял с утра до ночи —
Все просился в путь-дорогу.
"Не могу жить в Джеджим-парме,
Мудрости ищу востока".
Напоследок поустали
Яур-князь, супруга Райда
Видеть слезы Югыдморта,
Слышать стоны, восклицанья.
Снарядили в путь-дорогу
Сына милого к востоку.
Яур, князь рыжебородый,
С ним же Ошпи Лыадорса
Выдолбили в Джеджим-парме
Из сосны великой, старой
Лодку новую для Югыд.
Засмолили эту лодку
И пустили в воды Эжвы.
Югыдморт садился в лодку,
С ним силач Кэртморт могучий.
Бога Воршуда дала тут
Райда белая в подарок
ТОгыдморту — во храненье
Сына милого в дороге.
Домбру новую князь Яур
Подал сыну на прощанье.
Заиграл тут Югыд громко.
Он с весельем собирался
Плыть по Вычегде широкой.
Звери, птицы провожали
Югыдморта с гор высоких.
Райда плакала близ Эжвы,
Руки белые ломала,
Тосковала несказанно,
Югыдморта отпуская.
Яура сынок отважный
Вниз пустился по теченью
Вычегды-реки прекрасной.
С ним силач Кэртморт могучий.
Дальше, дальше уходила
Лодка малая от Джеджим.
Яур, князь рыжебородый,
С ним же Ошпи Лыадорса —
Все глядели вниз по речке.
Вспоминая дни былые,
Юность дней давно минувших.
Дочь Оксора проливала
Слезы горькие о сыне.
Орошала Райда берег
Каплями слезы алмазной.

← бӧрӧ   ◊   водзӧ →

Каллистрат Жаков

Реклама Google: