Komi Zyrians Traditional Culture

КОМИ КУЛЬТУРА ГРАММАТИКА СЛОВАРИ ЛИТЕРАТУРА МУЗЫКА ТЕАТР ЭТНОГРАФИЯ ФОТОАРХИВ КНИГИ

ВИШЕРА (Рассказы охотника) · Каллистрат Жаков, 1911.

В старину один мужик раз занялся сдиранием шкур белок. Он снял сто штук и говорит: "Сегодня бы я мог пятьсот снять". Другой брат говорит: "Замолчи, перестань говорить". "Перестану говорить, хоть сейчас груду бы принести".

Тогда в волоковое окно стали бросать белками (в то окно, где идет дым из курной избы). Он стал погибать от белок, все бросают и бросают в избу. Брат научил осенять крестом лапы (уже не стали снимать шкур). Тот так и стал делать. Тогда крикнули с улицы: "Ладно, что сумел жить, нашим был бы человеком".

Я никак не мог застрелить белку. Целый день ходил. На одну белку залаяла собака. Я сильно стрелял ее. Не упала она от меня. Я закричал: иди, говорю, лесной и выстрели для меня. Пришел человек, лица своего не показал мне, лица его я не видел. Большой, весьма высокий человек в черном суконном кафтане, он пришел с пища-лем, выставил его, хлоп — выстрелил, и белка упала. "Бери,— говорит,— дядя, белку-то". Человек ушел. Я взял белку и в охотничью сумку (лоз) положил. А человек сказал издалека—"ты,— говорит,— скажи Кокле-Мокле, что на войне убили его сына". Я иду и думаю, кто такой этот Кокля-Мокля. А пришел в избушку, сварил пищу, стал есть и затем я сел снять шкуру белки и сказал своему брату: "Я ведь не сам застрелил". Брат лежит на наре. "Уйди вон, сам не застрелил — леший застрелил"". Брат не верит. "Еще он сказал: ты, говорит, расскажи Кокле-Мокле, что на войне его сына убили. А кто для меня Кокля-Мокля?" — "Иди,— говорит брат,— тебе все кто-нибудь что-нибудь рассказывает". Так он сказал, вдруг пол поднялся, весь, до потолка, и двери унесло — пыр-ы-ырь! Как на улицу вышел, все так и несся.

Не нужно ругаться в лесу. Изба была не весела, стала светлая после этого. Кокля-Мокля и жил под полом, а тут убежал.

Жил-был мельник. Он жил на мельнице. Была ночь. Туда прибыл на большой лошади человек, одетый в парку, и просит его в гости к хозяину. Мельник говорит: "Я не пойду". "Если не пойдешь, мельница будет нашей". Мельник думает: "Я не пойду, будет зло, если же пойду, может быть, и добро будет". Вышел на улицу. Сани у того синим войлоком покрыты. "Давай, садись",— говорит и открыл синий войлок. Сели, и, покрыв его, он повез. Вдруг лошадь остановилась, и говорит тот: "Вставай". Мельник открыл глаза, смотрит — большой дом, во всяком окне огонь, весьма светло. "Я,— говорит,— встал и вышел". "Иди, иди отдохни". Там народ работает, кто делает шестерню, кто гвозди, всякую всячину, что водится на мельнице. Хозяин, седой старик, мне говорит: "Войди во внутрь". Там бабы, девушки, как кралечки, стряпают, готовят. Я там что делать, делал, потом, кто меня привез, тот и увез.

Человек в парке говорит мельнику: "Ты знаешь, нет, что сделала твоя жена?" "Нет, не знаю". Она вымолотила целый овин и столько конопли льна высеяла. Ты знаешь или нет Макара на бору?" "Знаю,— говорит,— он мне друг". Человек в парке говорит: "Он тоже мой друг, ты спроси его, куда девался твой друг. Я человек, сгоревший от вина".

Мельник пришел домой, у бабы спрашивает: "Что ты делала вчера?"— "Молотила один овин, коноплю мяла". Потом он пошел в бор и Макара стал спрашивать: "Ты с кем служил на службе?" — "Ярославский был со мною, да от вина сгорел".

Едут в Печору извозчики-зыряне. У одного на волоку сани сломались. Товарищи ехали дальше. Оставшийся кое-как починил сани и до зимовки добрался. Он там сварил себе мясо и стал ужинать. Вдруг между досками пола в отверстие рука показалась и сжимает пальцы и разжимает. Ямщик смотрит, отрезывает кусок мяса и в руку влагает. Рука исчезает, но спустя опять показалась, сжимает и разжимает пальцы. Он таким образом все мясо отдал, что было сварено, а сам кое-что поел и лег на нар. Вдруг вошли человека два с улицы и сказали: "Вот сюда для нас опять пришел кусок мяса". Но из-под пола ответил голос: "Вы этого человека не троньте, мне он большое добро сделал; я была тяжко беременна сыном, меня накормил он мясом. У этого, у бедного, сани поломались, а нам в Екатеринбурге дали новые сани, идите, принесите и у этого груз, товар перегрузите как следует". Ямщик на другой день проснулся, на улицу вышел, сани хорошие, товар уложен аккуратно, он запряг лошадь и отправился дальше.

Около берега люди гребли. Вдруг из воды показалось и говорит: "Еще не пришел?" Раз и другой раз так говорит. Мы думаем: кого это ждет? Вдруг туда молодец пришел, красивый молодец. Он говорит: "Мне нужно будет здесь выкупаться". А мы говорим: "Нет, здесь не купайся". "Нет, я выкупаюсь". Те увещевают, и он не стал купаться. "Но,— говорит,— хоть я,— говорит,— водой окачусь". И он облил себя водой и тут же и умер. Рок догнал его тут, счастья не стало, молитвы не достало.

*   *   *

Примечание. Автор К.Ф.Жаков. Впервые опубликовано в "Архангельские губернские ведомости", 1911, #22. Текст адаптирован, публикуется по изданию "Под шум северного ветра", Сыктывкар, 1990.

 

ВИШЕРА · Каллистрат Жаков, 1905.

Я прибыл в Вишеру. Меня привез сын Панюкова — Филипп. Перевозчик на плоту нас перевез через речку. Въезжая в село, мы услыхали звуки скрипки из маленького каменного домика. Окна были открыты, в нем и виднелись фигуры деревенских интеллигентов.

Ямщик остановился у одной благоустроенной избушки. "Тут можно найти фатеру,— сказал он,— здесь всегда останавливаются лесные приказчики и фельдшера, и разные господа приезжие".

Через несколько времени, не успел еще вылезть я из тесной телеги, как уже нас окружили седые мужики и подростки безусые.

"Кто? зачем? по какому случаю?"— спрашивали они ямщика и меня.

Живо смекнув, в чем дело и услыхав то, что я сын Фалалея, который работал у них сорок лет тому назад, делал иконостас в их церкви, они стали хвалить меня.

— Толков, как отец,— говорил седой старик.

— Как же,— подтверждал другой,— и ласков, как мать его, Устинья.

— Да глаза отца, а нос матери, я хорошо помню их; ах, славные были люди.

Похвалам старичков не было конца.

Я был обрадован, обнадежен. Вот, думаю, приехал как сын к родным. Как нежно меня принимают. Здесь я много, много узнаю от этих благодушных старцев.

— Добрые старики и вы, ласковые юнцы, сейчас самовар поставит нам хозяйка и чай будем мы пить с вами, и поговорим о жизни, о старых людях, вы мне сказки расскажите, заговоры...

— Как же, как же,— говорили со всех сторон,— придем, погуторим.

— У нас поживете вы?

— Да, несколько дней, или даже неделю.

— Так, так.

В прекрасном настроении духа вошел я в избу и радостно расположился в нетопленной комнате в ожидании самовара и мужиков.

Сижу, приготовляю вопросы, вынул бумагу и карандаш. "Сейчас будем записывать; наконец-то я в Вишере... хорошее село, а люди какие!"

Самовар уже готов. Но мужики почему-то не идут. Спрашиваю хозяина: "Отчего не заходят?"

— Кто?

— Да старики-то.

— Да разве вы их звали? Они ушли по домам.

— Я же их звал на чашку чаю...

— Звали, значит, придут.

Проходит час. Зову хозяина: "Что же не идут, мужики? Они обещались".

— Обещались, так придут.

— Где придут? Иди позови сюда. Позови того, который говорил, что я похож на мать, на Устинью. Он такой ласковый и почтенный.

Хозяин ушел. Через полчаса возвратился.

— Ну что?

— Тот мужик, Максим, ушел в баню.

— А другой?

— Степан ушел в лес за лошадьми. Кирилл отправился рыбу удить, а Филипп за грибами.

— Вот так диво!

— Разве они обещались?— говорит хозяин.— Обещались, должны придти.

Напился уж я чаю, самовар остыл. Ни одна живая душа ко мне не явилась, ни из интеллигентов, которые видели меня в окно, ни из разговорчивых старцев, от земли до небес меня восхвалявших.

Вечер пришел и ночь налетела на темных крыльях. Никого. Ночь прошла и золотое утро заглянуло ко мне. Затем яркий полдень и снова румяный вечер. Село как мертвое, никто не идет, никого нигде...

На третий день пошел я с хозяином в церковь посмотреть иконостас, сделанный Фалалеем. Вошли. На паперти икона страшного суда. Демоны гонят грешников в огонь. Наверху святые и ангелы. Посередине ангел и демон взвешивают дела людские. Что-то перетянет, добро или зло в мире?

Вошли внутрь храма. Золотые резьбы на зеленом фоне иконостаса. Высокие царские врата, прозрачные, как воздух, яркие звезды над ними, апостолы, а над последними древние пророки со свитками в руках, а повыше всего облако и сияние с надписью — Бог. Какой цельный и дивный гимн духу — солнцу!..

Этот иконостас создал "он", всюду "он", на пути моем постоянно "его" встречаю, моего Сольвейга...

Вернувшись из церкви домой, я нашел у себя кудрявого, высокого, рослого человека. Он, широко улыбаясь, стоял посредине комнаты. "Знаешь ли меня, узнал ли меня?"— воскликнул он...

Я с удивлением глядел на него, и вот возник в моем уме образ маленького мальчика, моего друга в селе Эжоле... да, да, это он, мой Кирилл. Мы вместе с ним делали колокольни из жердей и досок, и колокола из обожженной клины... и как они хорошо звонили в огороде мужика Ивана пока тот, наскучив этим, в одно утро не разрушил вое созданное нами, и колокольню, и колокола, и выгнал нас, плачущих, из огорода...

Он, он — этот милый мальчик Кирилл предо мною, сын нищей бобылки Матрены; помню, потом ушли они с матерью из деревни просить милостыню... Я провожал две версты его, до горки за соседним ручьем и здесь, проливая слезы, целовал его, и дал ему на прощанье ячменный пирог.

Несомненно, передо мной стоял мой Кирилл, румяный, здоровый мужчина!

— Ты из Эжола? Откуда же и зачем здесь на Вишере?

— А, узнал! Да, я Кирилл. Я подрядчиком, здесь у меня кирпичный завод, двадцать девиц работают у меня. Под вечерок зайди к нам, мы споем тебе таких зырянских песен, каких ты не слыхивал ввек, я ведь слыхал, что ты песни записываешь, все знаю...

— Да ты мне расскажи, как попал в подрядчики и откуда у тебя кирпичный завод!

— Нет, сейчас мне некогда, иду на работу, вечером увидимся.

Вечером я пошел к подрядчику Кириллу. Подошел к одноэтажному деревянному дому с низенькими окнами. Последние были открыты настежь, и звуки гармоники вылетали наружу. Вошел — самовар кипит на столе. Кругом на лавках сидят румяные девы; хотя и в рубище одеты они и с глиною в вершок толщины на ногах и на руках, веселы были молодые здоровые девушки. По знаку хозяина запели в один голос они зырянскую песню:

Утренняя заря рано летает,

Поздно летает заря вечерняя,

Утренняя заря рано поднимает,

Поздно приходит вечерняя заря.

Гребцы-молодцы вверх плывут

На нижней лодочке,

Гребцы-молодцы вниз плывут

На верхней лодочке!

Посреди лодочки — бурлаки молодые,

У руля же красные девушки!

— Куда же путь держите вы,

Бурлаки молодые, красные девушки?

— Собрались мы своей милой искать,

Милого своего на один час!

Дурная слава об нас пойдет!

Как береза шатается от сильного ветра,

Так слава эта пойдет во все стороны,

И никогда слава не умолкнет,

Не будет конца дурной молве!..

Долго пели девы вдохновенные народные песни...

Поникнув головою, сидели мы с Кириллом Ивановичем. О чем он думал, не знаю, но слезы показывались у него на глазах, а я был умилен: "Не всеми богами забыта еще наша страна, раздаются еще в ней стародавние песни".

Так мы сидели у кипящего самовара, но вот Кирилл встряхнул головою, улыбнулся, и все общество развеселилось.

На столе сейчас же появились по знаку его и вино, и закуски. Мы начали деревенский пир. Любил веселиться Кирилл Иванович, рассчет для него не существовал, он старых подрядов еще не кончал, а жил уже на счет новых. Не прочь был кутить, и рассказчик был прекрасный, и собеседник, каких не надо лучше...

Но увы! Утренние петухи запели, и, полный звуков, вернулся я к себе при восходе солнца...

На другой день я был на кирпичном заводе.

Здесь работа кипела. Делались кирпичи, расставлялись рядами. "Потом будем обжигать их",— говорит Кирилл. Затем он шепчет на ухо мне: "Ты сними нас, сделай карточку, чтобы все знали и видели, что вот подрядчик Кирилл Иванович работает на своем заводе. Снимки я вывешу на стене для общего сведения".

— Хорошо, хорошо.

Подрядчик был навеселе, как и большей частью, когда у него бывали деньги.

Скучно жить на севере без хмельного! Так и в эти леса приходит ремесло и техника с юга. Может быть, вскоре и здесь начнут ожижать воздух, плавить золото... Не знаю, что будет, но мне жаль дремучих лесов, простых нравов, здоровья нервов, жизни без капризов, мудрой покорности необходимости.

Возвратившись от кирпичного завода, я опять задумался о том, как бы поговорить мне с крестьянами. Я заявил хозяину, что я врач. "Поди, зови больных сюда". Скоро комната моя и сени были наполнены старыми, молодыми, детьми, здоровыми и больными. Я раздал имеющиеся у меня лекарства больным и, давши им гигиенические советы, вступил в беседу с мужиками. На меня особенно резко напал один из них, рыжий, высокого роста.

— Вы, баре, путешествуете по свету, не знаю зачем; все высматриваете, а толку мало. Умнее мужика вам не быть, правды уж не восстановить!

— Почему?— спросил я рыжего мужика.

— Почему? Потому что мужик завсегда умнее барина. Вот ты барин, учился поди годов пять али десять, а что знаешь? Ничего. Например, пахать сможешь ты, али нет, скажи по правде?

— Нет.

— Ну, а сеять умеешь?

— Нет.

— Вот видишь? Значит, ты с голоду умрешь в деревне. А белок стрелять умеешь? Вот ты, положим, в лес пошел. Белок нет, а ты должен найти их, ну как тебе быть, скажи? Сам видишь, какой вопрос я тебе ни задам, тебе-то ни за что не ответить. Ты с голоду умрешь в лесу.

— Ну, а ты мне скажи, для чего ты живешь,— спросил я его.

— Как для чего? Охотничаю, пашу, подати плачу.

— Ну, а для чего все это?

— Как для чего? У меня дети, жена, старик отец семидесяти лет.

— Для чего все они живут?— спрашиваю я.

— Как для чего? Что же, не Божьи, что ли? Али ты внаешь дела Божии, али думаешь, мы без души?— горячился мой собеседник.

— Откуда же ты узнал, что Богу угодно, чтобы мы все жили?— продолжал я быть настойчивым.

— Я так думаю.

— Думаешь? Я тоже думаю. И полагаю также, что нужно ходить по земле, чтобы лучше узнать волю Божию. Тогда постигнем мы, как звери и птицы живут, как разные люди в разных местах законы Бога исполняют, как счастливы они, или как страдают. Бога я ищу на земле, вот для чего я живу. А этого ты не знал, Максим.

— Да, точно, не знал я. Ну, теперь вижу я, что ты умный человек и расскажу тебе про великого Тювэ, который жил в наших лесах. О господи! до чего была хитра его голова!..

*   *   *

Примечание. Автор К.Ф.Жаков. Впервые опубликовано в книге "На севере в поисках за Памом Бурмортом", С-Петербург, 1905, стр.56-62. Текст адаптирован, публикуется по изданию "Под шум северного ветра", Сыктывкар, 1990.

Каллистрат Жаков

Реклама Google: