Komi Zyrians Traditional Culture

КОМИ КУЛЬТУРА ГРАММАТИКА СЛОВАРИ ЛИТЕРАТУРА МУЗЫКА ТЕАТР ЭТНОГРАФИЯ ФОТОАРХИВ КУПИТЬ AUDIO CD КНИГИ

М.Н.ЛЕБЕДЕВ И УСТНО-ПОЭТИЧЕСКОЕ ТВОРЧЕСТВО · А.К.МИКУШЕВ, 1961.

Анатолий Константинович Микушев со студентами

Творчество одного из первых коми советских поэтов Михаила Николаевича Лебедева (1877—1951) своими корнями было связано с народной поэзией. Вступив в литературу задолго до Великого Октября, он всегда с большим интересом относился к национальному фольклору1. Он ввел в литературу замечательные образы коми эпоса о Яг Морте, Кӧрт Айке, Юрке; написал ряд поэм и музыкальных драм-опереток на фольклорные темы; его песни и частушки обогатили песенный репертуар народа.

В коми советском литературоведении вопрос о фольклоризме Лебедева поднимается не первый раз. На плодотворную роль народной поэзии в формировании его стиля указывал Павел Доронин2; вопрос о некоторых ошибках Лебедева в подходе к устной традиции рассматривал Александр Вежев3. Но Доронин и Вежев, сделав ценные наблюдения по теме, не ставили перед собой цели — исследовать фольклоризм М.Н.Лебедева в цельном виде, в развитии. Между тем решение этого вопроса имеет принципиальное значение при анализе его литературного наследия.

Некоторый свет на пробуждение фольклорных интересов Лебедева проливает его ранний рассказ "Нечаянный талант"4. Герой рассказа мальчик Воробьев заслушивается сказками о Коньке-Горбунке, Еруслане Лазаревиче, Анике-воине, зачитывается лубочной литературой. Сказка пробуждает в нем интерес к сочинительству, и свой первый рассказ "Домовой" он пишет на сказочную тему.

Фактически так же, отталкиваясь от народной сказки, от лубка, начал свой литературный путь и автор "Нечаянного таланта". С детских лет ему полюбились народные сказания, чему немало способствовала окружавшая среда. Родился он в 1877 году в селе Межадоре Усть-Сысольского уезда в семье бывшего крепостного крестьянина. Предки этого крепостного были проиграны в карты барином купцу, и тот переселил их на Нювчимский завод. В поселке этого-то завода прошло детство писателя. Впервые коми сказки он услышал от крестьян соседнего с Нювчимом села Пажги и много лет спустя с большой теплотой писал о пажгинском сказителе стороже волостного правления Пороз Иване: "Этот Пороз Иван умел складно сказывать коми сказки. Многие вечера я бегал к нему в сторожку. Конечно, теперь не упомнить всех его сказок, но могу утверждать, что пажгинский дядя Иван первым раскрыл передо мной красоту и богатство коми языка"5.

Выучившись грамоте, Михаил Лебедев подобно герою "Нечаянного таланта" начинает прислушиваться к сказкам и преданиям и литературно обрабатывать их. В автобиографии (1934) он сообщил, что кое-что из коми фольклора им было записано и переведено на русский язык еще в 900-х годах. Правда, пока нам не известно, что именно записывалось им из фольклора. Но в бумагах, недавно обнаруженных нами в личном архиве писателя в Корткеросе, есть упоминание о поэме "Яг морт" и рассказе "Банный", написанных на фольклорную тему еще в 1895 году, а также рукопись первой ранней поэмы-сказки "Зырянин и дятел" на традиционный мотив об умной птице и глупом мужике.

Фольклоризм дореволюционного Лебедева был явлением противоречивым. Причины этого кроются в общественно-литературной обстановке того времени, а главное — в противоречивости мировоззрения той мелкобуржуазной интеллигенции верноподданической ориентации, к которой он принадлежал.

В начале XX века активизируется ультрареакционная литература. Одним из проводников черносотенных идей был журнал "Досуг и дело", который по официальному распоряжению издавался в Петербурге для николаевской армии. Журнал воспитывал читателей в духе верности престолу и ненависти к врагам царя, в духе религиозного смирения. "За богом молитва, за царем служба не пропадают"6,— таков лейтмотив публиковавшихся в нем стихов, песен, рассказов и повестей. В этом-то журнале и дебютировал молодой Лебедев. Его "солдатские" песни и рассказы, особенно периода русско-японской войны, пронизаны шовинистическим восхвалением Российской империи. Он сам вспоминал потом: "События революции я почти не понимал. Я думал: если царь даст конституцию английского образца, то будет вполне достаточно, а если добьются республики наподобие французской — то уже нечего желать лучшего"7.

Произведения Михаила Лебедева: Поэма ПОВТӦМ ЗОН,  БасняясМИЧА НЫВ оперетка.
Мойдкывъяс: ЗАРНИ ЧУКӦР, ЯГ МОРТ, КӦРТ АЙКА, ЮРКА, КУИМ ЙӦЙ, УЗЬЫСЬ ВАНЬ.
Кывбуръясысь Артмoм Сьыланкывъяс, Кывъясыс М.Лебедевлӧн, Музыкаыс народнoй (6).

Лебедев обратился к далекому историческому прошлому, а в связи с этим к фольклорной тематике. Его интересуют такие жанры, как предание и сказка. И это отнюдь не случайно. В силу ограниченности своего мировоззрения Лебедев подпал под вредное влияние упомянутого выше реакционного направления в литературе. Благочестиво ханжеским духом веет от его рассказов "Яг Морт" ("Лесной человек"), "Кӧрт Айка" ("Железный свекор"), "Атаман Суханов", "Пермский богатырь", "Бур Ань" ("Добрая женщина"), "Морт юр" ("Человеческая голова"). Все они строились то как устные сказы-были, то в форме святочных сказок, то в виде преданий и имели подзаголовок "зырянское предание", "из зырянских преданий". Для таких "творений" характерна мысль, наиболее прямолинейно выраженная в рассказе "Морт юр" — "бога не надо забывать!" Автор называет рассказ "зырянским преданием". Но форма предания целиком подчинена задаче — показать, к какой трагедии приходит человек, забывший бога.

Религиозно морализаторская тенденция присуща повести о злобном духе в медвежьей шкуре Яг Морте, или лесном человеке. Яг Морт сеет смерть, разоряет селения. Он похищает Райду, невесту юноши Тугана (по повести — Мича Морта, т.е. Красавца). Туган поднимает друзей на битву и побеждает чудовище. Такова канва фольклорного сюжета.

В литературном произведении этот сюжет оказался переосмысленным. В сказаниях действие никогда не ограничивается точными хронологическими рамками. Можно только предположить, что это период разложения первобытно-общинного строя. В повести же время действия — XIV век, т.е. время христианизации Коми края, определенно оговаривается. Это сделано для того, чтобы воспеть торжество православной церкви над язычеством. Если народный вариант отличается трагической эпической концовкой (Яг Морт убит, но слишком дорогой ценой досталась Тугану победа: многих товарищей не досчитался он после кровопролитного сражения, погибла и его любимая Райда), то по-иному выглядит эпилог литературной повести. После боя с чудовищем Мича Морт покидает соратников, уходит на Вычегду, чтобы там стать последователем Стефана Пермского. Так могучий богатырь сказки, не побоявшийся выступить против сверхъестественных сил, по авторской воле перекрашивается в бесплотного апостола православной церкви, а богатая народная фантазия сводится к убогой сентенции: истинное "счастье" можно обрести только в христианском вероучении.

Таким предстает Стефан в рассказе "Кӧрт Айка" на сюжет известного предания8. Этот сюжет, по всей вероятности, был также весьма древним. Как и сюжет о Яг Морте он мог возникнуть в эпоху разложения первобытно-общинного строя, когда родо-племенная верхушка начала выделяться из племени, силой или хитростью захватывая богатства его членов9. Нам представляется справедливым мнение Ф.В.Плесовского о том, что в образах эпических Кӧрт Айки, Юрки, Яг Морта, Тунныръяка, Шыпичи первоначально отразились черты родовых старейшин, племенных вождей и шаманов10. Как говорится в преданиях, Кӧрт Айка — это могучий и злобный великан, перегородивший Вычегду железной цепью, чтобы взимать с рыбаков и охотников дань за проезд по реке. Только столкнувшись с подобным себе туном-колдуном, он не может покорить его, но и сам не покоряется ему.

В устном бытовании наряду с народно-поэтическими встречались явно националистические варианты, такие, в которых роль русских в истории народа коми освещалась неверно. Кӧрт Айка предстает в них как пришелец с русской земли, угнетатель всех коми. Лебедев некритически подошел к сюжетам о Кӧрт Айке, не сумел отыскать среди них подлинно народные. Впервые этим сюжетом он заинтересовался в 1900 году в повести, которую спустя несколько лет переделал в рассказ и опубликовал как "зырянское предание". Действительно, "зырянское предание" включается в рассказ, причем сохраняется сюжетная близость к народному источнику. Явились ли непосредственной основой рассказа устные предания о Кӧрт Айке (район их распространения — Корткерос, где Лебедев провел большую часть своей жизни) или таковой стало литературное изложение традиционного сюжета предшественниками Лебедева,— сведений об этом не сохранилось.

Кӧрт Айка представлял Кӧрткерӧс район на праздновании 90-летия Коми государственности в августе 2011.
Большую фигуру мифологического героя изготовил Евгений Шабалин, член Союза мастеров Коми республики.

Но важно отметить, что авторская и народная трактовка художественного образа принципиально отличаются друг от друга. В рассказе о Кӧрт Айке время действия опять-таки отнесено к XIV веку. В представлении автора Кӧрт Айка оказывается новгородским ушкуйником, а его противник — княжпогостским туном Памой, жрецом языческого зырянского бога Войпеля. Но дело не ограничивалось выискиванием исторических параллелей. В предании Кӧрт Айка и его противник не могут пересилить друг друга: язычник, едущий в лодке по Вычегде, заговаривает железную цепь Кӧрт Айки, которая преграждала реку, а разгневанный Кӧрт Айка, с помощью чар остановив лодку колдуна, не дает ей двинуться с места. К этой сцене автор добавляет новый эпизод единоборства Кӧрт Айки со Стефаном, из которого последний выходит победителем.

"Углубление" сюжетной линии потребовалось для того, чтобы еще раз воспеть непобедимую силу церкви: Кӧрт Айку не может осилить даже могучий язычник Пама; эта задача оказалась по плечу только Стефану, побеждающему врага с помощью всевышнего. Такая трактовка образа христианского миссионера находилась в полном соответствии с трактовкой, данной ему официальной церковью, в частности церковным писателем Епифанием Премудрым11, а во время работы автора над рассказом —"пастырями" черносотенного Велико-Устюжского православного Стефано-Прокопьевского братства12.

В подобном духе фольклор использован и в большой повести "Последние дни Перми Великой". По сюжету она сближается с поэмой К.Ф.Жакова "Царь Кор" и пьесой В.Т.Чисталева "Изкар". Но в отличие от Жакова и Чисталева, рисовавших включение вычегодских земель в состав Москвы как начало гибели некогда могущественной Биармии, у Лебедева проводится несколько иная мысль: коми стояли в XIV веке на краю гибели, враги грозили им со всех сторон, и лишь в христианской вере коми обрели спасение.

В период НЭПа, когда среди части местной интеллигенции усиливаются националистические веяния, прежние мелкобуржуазные взгляды Лебедева заметно оживают. Отчетливее всего они сказались в поэмах-сказках конца 20-х годов. В предисловии к сборнику своих сказок (1929) Лебедев проводил мысль, что фольклор — это все бытующее в народе ("йӧз пытшкын"): "Сказка среди людей рождается, среди людей живет, по людям ходит". Но сказать так, значит ничего не сказать о социальных корнях сказки, как выразительницы чаяний трудовых масс; значит забыть о том, что подлинное народное творчество всегда было формой выражения социальных, этических и эстетических представлений не вообще "людей", но угнетенных классов. Правда, Лебедев не расшифровывает свое понимание туманного "йӧз" ("люди, народ"). Однако из его творческой практики тех лет явствует, что в это понятие им включались все классы общества.

В песнях и сказках поэт усматривал две эмоциональные категории — радость и грусть: "Есть сказки грустные, печальные, пробуждающие жалость. Есть сказки веселые, бодрые, придающие человеку смелость"13. Конечно, грусть и удалое веселье присущи фольклору всех народов. Лебедев выводил грусть народной песни коми из факта присоединения Коми края к Москве, а само присоединение расценивал как насилие и только насилие. "Так Коми край попал в лапы Москвы" — резюмировал он свои мысли о XIV веке.

Не сумев разобраться в сущности исторического процесса, он подчинил фольклорные мотивы цели в своих послеоктябрьских сказках-поэмах "Кӧрт Айка", "Яг Морт", "Юрка", "Повтӧм зон" ("Храбрец"). Враждебное племени существо в них по-прежнему истолковывалось не как порождение самой общины, а как пришелец со стороны, с русской земли: будь то пришлые разбойники из поэмы "Храбрец", будь то Яг Морт из одноименной сказки, будь то Кӧрт Айка, который "откуда-то прибыл в Коми край". Повторяя мысль "Коми край попал в лапы Москвы", высказанную в предисловии к сборнику, автор так говорит о цели нашествия Кӧрт Айки: "Коми край, коми народ я зажму в крепкий кулак".

Таким образом, если в прежних вариантах повестей фольклор искажался с позиций христианского вероучения, то теперь он "перерабатывался" в угоду той концепции, с которой солидаризировались националисты. Символичны концовки старой и новой литературной редакции фольклорного сюжета о Кӧрт Айке. В старой редакции победителем Кӧрт Айки оказывается христианин Стефан; теперь русского ушкуйника Кӧрт Айку побеждают два зырянских парня Изъюр (Каменная голова) и Эбос (Сила).

А возьмем песенную поэзию Лебедева. Известно, что наряду с прекрасными песнями в народе бытовали мещанские романсы, отличавшиеся мрачным пессимизмом и надрывным тоном. Под воздействием таких романсов написано немало лебедевских песен. Сердечная боль, тоска, осенний вечер, луна,— вот "поэтический" аксессуар мещанской лирики в песнях Лебедева 20-х годов. Увлечение мещанской лирикой обычно снижало качество его стиха, нарушало гармонию содержания и формы (поэма "Батрак") . Между прочим этот недостаток не был преодолен и позднее. В стихотворении "Омӧль во" ("Трудный год") о трагических событиях гражданской войны повествовалось в легковесной плясовой форме. То же случилось и с послевоенной поэмой "Партизан Гриша", стихотворениями "Мирный труд" и "Песня тракториста".

Отмеченные недостатки помешали ряду произведений Лебедева закрепиться в памяти народа. Но лучшая часть его литературного наследия позволяет сделать вывод о том, что в известной мере он сумел познать надежды и психологию народа.

Зарождение реалистических тенденций, постепенный отказ от идеализации древних времен, пробуждение интереса к жизненному началу народной поэзии наметились у Лебедева накануне первой мировой войны. В его рассказе "Среди медведей", повестях "Фома Лёкмортов" и "В волостном омуте", в первых песнях на коми языке пусть не в полную силу, но все громче начинают звучать мотивы протеста, происходит заметная эволюция их автора влево. Если, например, как мы уже говорили, в 900-х годах он восхвалял "подвиги" царских генералов в русско-японской войне; его "военные" произведения отличались крайней ура-патриотической направленностью, то в 1914 году взгляды Лебедева на войну становятся более критическими. Мобилизованный в армию, он своими глазами увидел тяжесть положения солдата царской армии*.

Примечание*: Об этом автор признавался в письме А.А.Вежеву от 23 января 1947 года: "...служба в запасном полку, где процветала бездушеая муштра и мордобитие, показала мне, что жизнь царского солдата совсем уж не такая идиллия, какою ее изображали".

В его дневнике тех лет встречается большое стихотворение о войне с выразительным частушечным зачином:

Много горя принесла нам
Распроклятая война,
Ты прощай, село родное
И родная сторона.

Примечательным явлением дооктябрьского творчества Лебедева стала повесть "В волостном омуте" (1915), проникнутая сочувствием к "маленькому" человеку. Ее главный герой сын сапожника волостной писарь Иван Котельников понимает, что, принимая взятку или, как лицемерно называют ее чиновники, "доброхотные деяния", он совершает "скверное, нехорошее дело". Взятки, которые швыряют писарю "точно собаке подачку", унижают его человеческое достоинство. Но он берет их, ибо "таков был строй современной волостной жизни". Ваня родился в семье, где происходила вечная погоня за копейкой. Копейка поглощала всех, из-за копейки дрались, кривили душой. С детства мальчик слышал сначала от родителей, а затем от начальства и сослуживцев кодекс морали, выразившийся в поговорках — "молчать и не рассуждать", "в бараний рог согну", "потуже мошну свою набивай", "на то ты и писарь волостной, чтобы люд православный объегоривать".

Несмотря на заповеди волостного омута, Ваня сохранил доброе сердце. Ему претят взяточничество, угодничество, пьянство, грубые нравы чиновников. Но омут опутывает восемнадцатилетнего застенчивого юношу, человека чистого и честного, однако слабого и безвольного. Да и где ему взять силу воли, способность к сопротивлению среде, если вокруг себя он видел только овец и волков, если с одной стороны ему грозят "согнуть в бараний рог", а с другой — советуют класть поклоны начальству, да пониже, благо "голова ведь крепко сидит на шее, не отвалится".

Даже поп Никодим определяет изысканное общество сельского чиновничества как помойную яму. "Разве не яма это, не помойная?— вопрошает он,— Я вижу, вы новичок еще, ничего не знаете. А вот поживете-ка вы годика два-три, тогда и скажете, что хуже писарской должности не найти... Всякий над вами начальник, всякий куражиться над вами может, а вы должны слушать и молчать... Молчать и даже кланяться: слушаюсь, мол, ваше скородие! Виноват! Прошу прощения!.. У вас будет масса всякого дела, вы будете корпеть над бумагами дни и ночи, вы будете обложены с ног до головы всевозможными обязанностями, а прав и преимуществ у вас никаких"14.

Фольклорные элементы помогли автору обличить рабскую мораль "волостного омута", ту обстановку, в которой жил "маленький человек". Иногда одной-двумя пословицами, народными афоризмами раскрывается смысл литературного типа. Волостной старшина говорит о фельдшере хапуге-взяточиике, не брезгующем "попользоваться" чужим добром —"Любит на даровщине покататься". А фельдшер в свою очередь, успокаивая общество сельской аристократии, напуганное приездом станового, бросает реплику: "Бог не выдаст — свинья не съест". Автор настойчиво подчеркивает в характере станового сходство со свиньей — беспредельную наглость, высокомерие, тупоумие, стремление всех "сожрать", сослать туда, куда "Макар телят не гонял". "Для становых закон не писан", "В бараний рог согнет",— такими нелестными поговорками волостные чиновники отзывались о становом. Во всех приведенных случаях литературный тип предстает перед нами через восприятие его другими персонажами.

Но наряду с этим фольклорный материал привлекался и для углубления самохарактеристики отрицательного лица. Письмоводитель земского начальника сыплет пословичными речениями: "А я человек маленький... девятая спица в колеснице, как говорится, хе-хе! Впрочем, и за то можно спасибо сказать. Лучше мало, чем ничего. Ведь курица по зернышку клюет!" И вся речь письмоводителя — это речь угодника и ханжи, опутывающего просителей словесной паутиной.

В роли самохарактеристики героя привлекались образы песни-присказки, частушки, сказки. Из присказки отбирается сатирически насыщенный отрывок, наиболее подходящий к сюжетной ситуации повести: "Дьякон, ты, дьякон, где у тебя табак-от? В алтаре на полке... Ты меня напой-ка". Так вечно бубнит пьяный дьячок эту песенку "насчет собственной персоны".

Повесть не свободна от серьезных недостатков. Судьбу Вани Котельникова едва ли можно считать типичной для десятков тысяч волостных писарей, этих ревностных агентов царизма в деревне. И все-таки книга свидетельствовала о наметившемся росте критико-обличительных тенденций в творчестве дореволюционного Лебедева.

Об усилении критических тенденций говорят и его песни, написанные в 1912 году по совету собирателя коми фольклора А.А.Цембера15. Для Лебедева они не были пробой пера в области песенного творчества на коми языке. В его дневнике за 1895—1896 гг. сохранились первые опыты по песен и романсов на коми язык. Переводы были очень слабыми, ученическими, они нигде не публиковались. Новые песни по своим образам перекликались с коми народной лирикой. Так, "Мича ныв" ("Красна девица") восходила к бытовым песням на тему выдачи девушки замуж, к песням типа "Ылын-ылын ва сайын" ("Далеко, далеко за рекой") и "Рытъя кадӧ, матушка" ("В вечернюю пору, матушка"), а также к свадебным песням. В тех и других поется о несчастной девичьей доле, о девушке, насильно выдаваемой за немилого.

Песни Лебедева знаменовали его интерес к живым процессам в фольклоре, к отразившимся в нем обличительным мотивам. В песнях "Богатый человек, торговый человек", "Крупная и мелкая рыба" типизируются образы богача и бедняка, причем образы выдерживаются целиком в стиле фольклорных противопоставлений:

Озыр морт, купеч морт,
Деньга аслыд тэ чӧж,
Ме кӧть гӧлиник ныв,
Веськыд туйысь ог кеж...

Тэнад деньга зеп тыр,
Менам абу и грӧш...

Уна ньӧбавлін тэ,
Купеч морт, сьӧла-ур.
Ньӧбны нывлысь бур ним
Тэныд некор оз сюр...

Не ограничиваясь воспроизведением народного склада и ритмики, Лебедев пытается развить идейный смысл устной поэзии, усилить ее социальное звучание, воспеть моральное торжество бедной девушки над богачом.

Лебедев снимает с изображения любовных отношений богача-парня и бедной девушки всякую идиллическую окраску. В результате песня приобретает более глубокое социальное звучание. Тот же принцип освоения фольклора виден в песне "Крупная и мелкая рыба". И опять-таки автор стремится не только сохранить, но и заострить обличительный пафос народного оригинала.

Лебедев от приветствовал Октябрьскую революцию, выступил с серией статей и публицистических очерков, призывавших интеллигенцию и крестьян "поддержать народную власть"16. В этот же период он окончательно отдает предпочтение поэзии, пишет на коми языке оперетки, стихи, басни и песни. По-новому встал перед поэтом вопрос о фольклорных богатствах. Ведь до этого фольклор осваивался им в области прозы.

После революции Лебедев написал несколько крупных произведений на фольклорные темы в форме стихотворной сказки и драматической поэмы-оперетки. По ним отчетливо прослеживается, как рос интерес писателя к реалистическому складу народных сказок, особенно сказок-новелл вроде тех, в которых рассказывается о двух братьях, погибающих из-за собственной жадности (сказка "Зарни чукӧр" — "Золотая груда"), или о дедке, маленькой мышке и репке ("Сёртни" — "Репка"),

В 1928 году Лебедев опубликовал сказку "Кыдзи поп ворссис кык мӧс" ("Как поп проиграл двух коров")17. Одновременно в печати появились поэмы и оперетки на фольклорные мотивы. На этом фоне сказка наряду с другими произведениями свидетельствовала о том, что в послеоктябрьский период главная линия фольклоризма писателя в целом оставалась демократической, несмотря на частные отклонения. Его сказка близка народным типа "Кыдзи ӧти мӧс пыдди ен сетіс дас мӧс" ("Как вместо одной бог дал десять коров")18. Принципы сюжетосложения в литературной и народной сказках одинаковы, оценка явлений общая: бедняк торжествует над богачом, "умный" поп одурачен. В обоих вариантах поп одурачен не потому, что он глуп. Напротив, он по-своему умен, его ум проявляется в изощренной хитрости. Попа не так-то просто обмануть. Поэтому так неожиданно и с новой стороны предстает история с попом, когда он, несмотря на хитрость, остается в дураках. Поп отнимает у вдовы последнюю корову, обнадеживая женщину тем, что за одну небо пошлет ей трех коров. И случилось так, как предсказывал батюшка: бог "послал" вдове коров, поповские коровы забрели в ее огород и стали ее собственностью. Так чудесное явление получило реалистическое объяснение. Не зря поэме дан подзаголовок "Мойд нисьӧ збыль" ("Не то сказка, не то быль")*.

Примечание*: Сама действительность 20-х годов давала подобный материал. В 1922 году газета "Югыд туй" поместила на своих страницах письмо М.Лебедева из Корткероса под названием "Сама себя раба бьет". Вот что в ней сообщалось: "В Корткеросе одна крестьянка Потапова по случаю смерти своего мужа, местному попу отдала корову, тогда как сама Потапова постоянно жалуется на тяжесть налогов и горькое житье. Что же, поправится от этого ее положение? — Эх темнота наша беспросветная! Мы до сих пор не можем отрешиться от поповского дурмана и, в угоду ему, свое хозяйство приводим в упадок". ("Югыд туй" от 26 ноября 1922 г.). Вот эта-то заметка и явилась бытовой основой названной поэмы.

У Лебедева есть несколько крупных поэм и опереток преимущественно на тему о крестьянской доле в прошлом. Одна из них — оперетка "Мича ныв" ("Красная девица", 1919). Любопытна история создания первой коми оперетки, которая до сих пор не сошла со сцены театров народного творчества19. Еще в 1914 году поэт опубликовал песню "Мича ныв". Оперетку можно назвать развернутым вариантом этой песни.

Но что послужило основой для самой песни? В архиве писателя нами обнаружена баллада "Мальвина", выдержанная в стиле немецких народных баллад:

Вот к венцу уж все готово, Но какое вдруг смятение,

В короткой схватке гибнет и Оскар, и рыцарь Эдвин,

а Мальвина "пав на хладный труп Эдвина, свет оставила".

Сюжет незамысловатой баллады повторен в песне и оперетке Лебедева, но развитие сюжета, характер героев в балладе и оперетке различны. В центре оперетки оказывается не рыцарь и дама его сердца, а герои народной лирики коми — мича ныв, том зон, мустӧм старик (красна девица, молодой парень, противный старик). Сюжет оперетки развивается в стиле не романтических баллад, а традиционной семейно-бытовой и свадебной поэзии о насильной выдаче девушки замуж за старика. Для того, чтобы глубже раскрыть сущность образа, автор выбирает динамический конфликт — родители неволят свою дочь выйти замуж за нелюбимого. Но ее спасает любимый юноша, возвращающийся из далекой поездки.

Как и в народных песнях, автора менее всего интересует конкретизация героя; о нем мимоходом говорится как о "муса зон" ("милом парне"), о девушке — "мича ныв" ("девице-красавице"). Но именно так же в песнях о полонении девушки злыми насильниками воссоздается образ храброго молодца, спасающего невесту от плена. В обоих случаях главный упор делается на показ динамики действия, быстрой смены девичьего настроения. В старинных песнях "милому парню" противостоит "старик-жених". Классический пример этого — коми "Том молодечьяс вӧравны кайисны" ("Добрые молодцы на охоту отправились"). Или взять песни о старике-женихе:

Жӧник тай, кылӧ, локтӧма,
Майбырӧй пӧ жӧникӧй,
Менӧ ылӧдлӧ, да менӧ пӧрйӧдлӧ,
Пӧрысь кывнас ылӧдлӧ...
Пасьтасьӧма тай, кӧмасьӧма,
Мӧскува шӧрысь судзӧдӧма:
Ус-тошсӧ лӧсьӧдлӧма.
Тош улас кӧсйӧ босьтны
Менӧ тай, коньӧрӧс.
Сэтчӧ ме муна да,
Кыдз нӧ кута терпитны?     (Записано от А.И.Липиной, Усть-Кулом, 1956).

Народный певец не избегает гротескной гиперболизации отрицательных черт жениха. Те же приемы наблюдаются в авторской песне:

Ог мун, ог мун пӧрысь сайӧ,
Пӧрысь — паськыд тоша,
Паськыд тош пиас ме, коньӧр,
Яг пиын моз воша...
Пӧрысь мортлӧн пиньяс абу,
Вомсьыс дулльыс петӧ...     (перевод подстрочный)

В народной и литературной песне отразилось одинаковое отношение к изображаемому. Эта общность простирается на выразительные средства — противопоставления, постоянные эпитеты, сравнения, на языковой материал песни. "Мича, муса ныв", "том ичмонь", "том зон" ("Красивая, милая девушка", "молодая невестка", "молодой парень"), "паськыд тоша жӧник", "пиньтӧм вом" ("широкобородый жених", "беззубый рот"),— так обрисованы герои. Иронической характеристике постылого жениха служит перенесение признака с части предмета на целое, т.е. особый вид метонимии:

Паськыд тошлы мича нывкӧд
Абу лӧсьыд овны,
Пӧрысь мужикысь том ичмонь
Ёна кутас повны.

Многое в оперетке напоминает дореволюционную песню "Мича ныв". Но образы, перешедшие из песни в оперетку, претерпели идейную эволюцию. Песня посвящена несчастной девушке, которую навечно разлучают с милым, выдают замуж за старика, т.е. образ жениха наделялся чертами злого разлучника, а на первый план выдвигалось возрастное различие между женихом и невестой. Несмотря на картины бесправия девушки в домостроевской семье, песня носила скорее любовно-лирический, чем социально-бытовой характер. По-иному трактуется образ жениха в оперетке. Это старик-богач, который надеется купить красоту и молодость бедной крестьянки, иными словами произведение приобретает большую социальную направленность.

В оперетке богато представлена народно-песенная стихия: свадебные сценки "кольпалӧм" ("девишник"), интонации бесшабашных плясок, озорных песен-дразнилок о дружке и женихе. Песня подружек невесты о старике "Мича нывъясӧй да бурлак-зонъясӧй" ("Красные девицы да добрые молодцы") полна противопоставлений, постоянных эпитетов, синонимических сочетаний, повторов-подхватов.

В народном стиле выдерживается вся оперетка и особенно включенные в нее песни "Гажтӧм лои мича нывлы" ("Грустно стало красной девице"), "Кӧні свадьба, сэні гаж" ("Где свадьба, там веселье"), "Свадьба миян пансьӧма" ("Свадьба у нас началась"). Сам поэт определял оперетку как "песенную игру на тему прошлого" ("сьылӧмӧн ворсантор важ олӧмысь"), тем самым подчеркивая ее песенное начало.

Новая оперетка "Настук" была написана спустя десять лет после первой*.

Примечание*: С 1921 года, когда была написана третья по счету оперетка, вплоть до 1928 года Лебедев не выступал в печати с более или менее крупными произведениями.

И снова избрана тема насилия патриархальной семьи над человеческой волей. Только теперь речь идет не о прошлом, а о новом времени решительного наступления на кулачество. В борьбе с классовым врагом перековываются характеры вчерашних батрачек, вроде главной героини оперетки Насти. Правда, напряженный конфликт воплощался несколько схематично, действующие лица были недостаточно индивидуализированы. Но в свое время оперетка привлекла зрителей постановкой острых проблем деревенской действительности конца 20-х годов. Композиционным центром произведения явилось противопоставление комсомольцев кулакам. В одном и том же месте сначала происходит молодежная вечеринка, а затем тайно собирается кулацкий сброд. Противопоставлениями оттенялись контрасты действительности и различие характеров действующих лиц.

Как все оперетки, "Настук" насыщена песнями, часть из которых восходит к песням-импровизациям, другие к лирическим народным песням. В отдельных частях оперетки слышатся мелодии новых советских песен. Но по сравнению с "Мича ныв" песенные ритмы оказываются здесь более однообразными и, что хуже, они не всегда соответствовали избранной теме. Едва ли, например, художественно оправданной была попытка воплотить глубокое содержание агитационной песни "Муса Настук" ("Милая Настук") в форме песенных потешек из детского фольклора.

Оперетки Михаила Лебедева явились самобытным жанром коми музыкальной драмы, опиравшейся на народно-песенное богатство. Благодаря близости к фольклорному источнику многие отрывки из них быстро фольклоризировались и до сих пор бытуют в народе как массовые песни. К их числу относятся "Гажтӧм лои мича нывлы" ("Грустно стало девице-красавице"), "Кӧні свадьба, сэні гаж" ("Где свадьба, там веселье"), "Бур батькӧд-мамкӧд олӧм" ("Жизнь у добрых родителей"), "Оз ланьтлы миян пемыд вӧр" ("Не умолкает наш темный лес").

В 20—30-е годы Лебедев написал ряд поэм в стиле популярных тогда устных сказов на тему "раньше и теперь". В поэмах "Важӧн и ӧні" ("Раньше и теперь", 1926), "Царьдырся олӧм" ("Жизнь при царе", 1927), "Коді оз уджав, сійӧ оз сёй" ("Кто не работает, тот не ест", 1931) с помощью символических образов северного темного леса, жалкой деревянной сохи, озаренной светом пармы и цветущего сада рисуется Коми край до и после Октябрьской революции. В центре некоторых поэм стоит конкретная история бывшего батрака, старой труженицы, рассказанная устами героя или автором от лица героя.

Значительным произведением на тему "раньше и теперь" считается поэма-сказ "Кыдзи чужис да быдмис Гриша Вань" ("Как родился и вырос Иван сын Григория"). Первоначально она была задумана под названием "Важӧн и ӧні" ("Раньше и теперь"). "Замысел этой поэмы,— признавался автор,— был очень широк. Я хотел показать бедного крестьянина от самого рождения до эпохи построения социализма; хотел изобразить жизнь при царе, войну, революцию, борьбу за власть Советов, новую жизнь, строительство колхозов и многое другое" (из автобиографии). Но этот обширный замысел не был осуществлен. Отрывок первоначального варианта поэмы, опубликованный в 1930 году, в несколько дополненном виде увидел свет спустя десять лет20.

Два полюса дореволюционной деревни, раздираемой внутренними противоречиями, показаны в образах забитого батрака Григория и угнетателя-купца Кырныш Петыра. Уже кличкой "кырныш" ("ворон") дается социальная оценка литературному типу. Ведь и в устном творчестве "кырныш"— это символ всего злобного, враждебного людям, питающегося мертвечиной. Правда, мертвечиной Кырныш Петыр не питается, он предпочитает высасывать кровь из крестьян, наживаться за их счет. "Парта вина вылӧ ньӧбліс сійӧ руч да тулан ку" ("На бутылку вина он скупал лисьи и куньи шкуры"),— таковы методы его наживы. Образ купца индивидуализируется благодаря сближению разнокачественных стилей. Сначала о купце говорится возвышенно, из лексического состава коми языка выбираются слова эмоционально торжественной окраски. Кырныш Петыр — это "...ыджыд купеч, сиктса гӧльяс вылын царь" ("знатный купец, царь над сельской беднотой"). И сразу: "Порсь моз тшӧгис Кырныш Петыр, гӧгӧр ӧшӧдчӧма гос" ("Как свинья растолстел Кырныш Петыр, кругом оплыл жиром").

Традиции народной сатиры проступают при обличении убогой деревенской жизни прошлого. Отрицательная оценка преуспевающей знахарке Наталье выносится с помощью экспрессивных сравнений ее бестолковой болтовни с шумом мельницы ("Волі тайӧ Наталь тьӧтка изысь мельнича кодь дзик"), а ее рук — с крыльями вороны. Сама старуха не прочь прибегнуть к сказочному образу. Так, когда по ее вине умирал больной, Наталь-тетка благообразно замечает: "Смертькӧд он пӧ, зонмӧ, водзсась, вель на лэчыд сылӧн ки" ("Со смертью, небось, не повоюешь, у ней очень острые когти"). Но вот другая сцена:

Наталь тьӧтка рака борд моз
Лэптіс вылӧ кыкнан ки:
— "Ак тэ, дзодзув, мисьтӧм чужӧм,
Пашкыр юрси, киссьӧм сюв!
Ог кут лечитны ме тэнӧ,
Кӧть тэ дзик пыр тані кув!"     (перевод подстрочный).

зло кричит она на мальчика Ваню, когда тот не захотел лечиться у ней. От внешнего благообразия не осталось и следа, речь ее теряет елейность и приобретает грубо просторечную форму.

При всем отличии опереток от поэм они имеют между собой общее. Так же, как "Мича ныв" и "Настук", поэма "Кыдзи чужис да быдмис Гриша Вань"— это произведение крупной стихотворной формы, вобравшее народно-песенную стихию. Язык, стиль, сюжетно-композиционный строй тех и других произведений отмечены непосредственной близостью к устной поэзии.

Михаил Лебедев вместе с Виктором Савиным был первым советским коми поэтом-песенником. В 1918 году зазвучали его новые песни "Коми му" ("Коми край") и "Смелджыка, вокъясӧй, ветлой" ("Смелее, братья, шагайте"), несколько позже — лирические песни и частушки. За семилетие (1921—1928 гг.) поэт, на время отказавшийся от создания крупных поэм, уделил основное внимание песенному жанру. "Все знают,— писал он,— какие безобразные никчемные песни и грубые частушки распевала в деревнях молодежь. Если пели по-русски, но из-за плохого знания русского языка получалась бессмыслица, которую не понимали ни сами певцы, ни слушатели. В молодости я часто слышал в Корткеросе не то коми, не то русскую песню:

Зима кодит по вешщерам, Лето по крутому, Курит трубку пьятнича, Карточки играет.

Карточками возыграет, Зовьет — велишщает, Зовьет, зовьет, велишщает, Гариком качает.

Конечно, после революции такие бессмысленные песни постепенно исчезают, но осталось еще немало песен, не понятных ни певцам, ни слушателям. Я написал около 20 песен, чтобы расширить "репертуар" певцов. Я хотел тем самым хоть немножко помочь людям избавиться от бессмысленных песен и грубых частушек. Каков получился результат — это другой вопрос. Но если сказать откровенно, в селах пока до сих пор редко еще поют по-коми" (из автобиографии).

Разумеется, ни в коей мере не соглашаясь с подобной оценкой и наблюдениями по фольклору, важно отметить, что, обращаясь к песенному творчеству, поэт преследовал общественно-значимую цель — повысить песенную культуру народа, расширить его репертуар, противодействовать проникновению в быт халтурных и низкопробных песен.

В 20-е годы поэт не раз возвращался к темам и образам своих прежних песен. Определенная идейно-тематическая перекличка наблюдается между "Ыджыд чери да ичӧт чери" ("Крупная рыба и мелкая рыба") и "Ком да гыч" ("Хариус и карась"), между "Озыр морт, купеч морт" ("Богач-купец") и "Вузасьысь морт" ("Торговец"). Эти песни похожи друг на друга по принципу обработки фольклора: в них углубляется социальный смысл народного прототипа. Между прочим в письме в редакцию журнала "Ордым" от 7 октября 1927 года Лебедев отмечал: "Песня "Вузасьысь морт" является подражанием и поется на мотив русской песни "Ухарь-купец", но в то время, как русский ухарь-купец, "звеня серебром", торжествует победу над деревенской девушкой, коми вузасьысь морт получает решительный отпор и обращается в постыдное бегство" (из архива А.А.Бежева). Можно определенно утверждать, что в послеоктябрьской песенной лирике Лебедев развил тот положительный опыт освоения фольклорных богатств, который был накоплен им до революции.

Песенная поэзия Лебедева начала 20-х годов отличается торжественным гимническим стилем. Таковы песни "Смелджыка, вокъясӧй, ветлӧй" ("Смелее, братья, шагайте") и "Дзебигӧн-колльӧдігӧн сьыланкыв" ("Похоронная песня") — вольный перевод революционных гимнов "Смело, товарищи, в ногу" и "Замучен тяжелой неволей".

Первой советской песней Лебедева стала "Коми му" ("Коми край", 1918). Есть несколько вариантов ее, значительно отличающихся друг от друга. Но все они, воспроизводя картины северной тайги в стихе, полном олицетворений, сравнений, эпитетов, выражают чувство гордости советского человека совершаемыми преобразованиями. Песен, подобных "Коми краю", в коми фольклоре прежде никогда не было.

Наряду с этим в ряде песен тех лет чувствуется влияние устно-поэтической традиции. Часть из них начиналась сугубо по-фольклорному: "Оліс-выліс сямтӧм баба", "Оліс-выліс вӧрын, оліс-выліс ягын" ("Жила-была бестолковая баба"; "Жил-был в лесу, жил-был в бору"). Песню "Жила-была бестолковая баба" можно назвать литературным вариантом популярной семейно-бытовой песни о сварливой жене*.

Примечание*: Историю ее создания рассказала М.И.Лебедева: поэт опубликовал сначала рассказ "На женском положении" ("Журнал для хозяек", 1926, #10, стр.11—13), переделанный вскоре в сказку "Мужик гозъя" ("Муж и жена"), а затем в песню.

Отношения между мужем и женой рисуются с юмором, как в народных песнях "Готырӧй менӧ оз радейт" ("Жена меня не любит"), "Баба-коньӧр купайтчис" ("Баба бедная купалась"). Присущие народной поэзии лексика и образные обороты (Оліс-выліс сямтӧм баба, ловъя юрӧн мынтӧмтор) заметны в каждой строчке лебедевской песни.

Другая любовно-лирическая песня "Оліс-выліс вӧрын" ("Жил-был в лесу") имеет типичный для свадебной поэзии сюжет — охотник вместо лисицы поймал девицу-красавицу. Как и в народном прототипе, образы удалого парня и девицы-красавицы наделяются несколькими общими эпитетами — "збой да сюсь" ("смелый и ловкий"), "мича, авъя, абу тшап" ("красивая, ласковая, не гордая"), главное внимание обращено на действие, на песенный сюжет. По своим художественным средствам песня напоминала устную поэзию северян-охотников. На это указывают сказочный зачин ("Жил-был в лесу"), постоянные эпитеты (удалой парень, красна девица), синтаксические параллелизмы ("девушка не испугалась, девушка не жеманничала", "лисы ему попадались, белки ему встречались"). Типично песенным было построение куплета (прием повтора-подхвата):

Оліс-выліс вӧрын, оліс-выліс ягын,
Эжва дорын удал зон.
Аттӧ дивӧ-дивӧ, аттӧ ыджыд дивӧ,
Эжва дорын удал зон.     (перевод подстрочный).

Традиционные образы нередко можно встретить и в поэзии для детей. Горько стало зайцу, когда понял он, что нет зверя меньше и слабее его. С горя пошел косой топиться, но у реки повстречал мышь, в страхе убегающую от него. И донельзя обрадованного зайца моментально покидает мысль о самоубийстве. Таким образом, в этом стихотворении, как и в народных сказках, с помощью занимательной комической ситуации вылеплены образы героев.

К только что приведенным стихам близки басни Лебедева. К басням он обратился в середине 20-х годов, имея перед собой опыт коми баснописцев Савина и Колегова. Как и они, Лебедев вводит в басни средства народного юмора и сатиры, чтобы обличить лентяя Митрофана, единоличника Родиона, бюрократа Василия Михайловича и прекраснодушного Ивана Ивановича.

Но в ряде басен и стихотворений допущено некритическое пользование фольклорной символикой, аллегорией, иносказаниями. Пытаясь показать новое жизненное явление в аллегорической форме, баснописец порой забывал о важном принципе соответствия традиционного символа новому понятию. Едва ли можно признать удачным сравнение советского рабочего, борющегося за повышение производительности труда, ...с находчивым муравьем ("Сюсь кодзувкот"). Столь же надуманной выглядит басня "Лёк ош, руд кӧин да ӧтувтчӧм мӧсъяс" ("Злой медведь, серый волк и объединившиеся коровы"), в которой колхозники аллегорически сопоставлены со стадом коров, побеждающим волка и медведя.

Только отказ от некритического подхода к сказочной аллегории, поиски новых путей к басенной занимательности могли обеспечить баснописцу успех. Басня "Чань да Петыр Вань" ("Жеребенок и Иван сын Петра"), например, строится на комической сюжетной ситуации; Петыр Иван оставил жеребенка сторожем на поле, а усердный жеребенок вытоптал все поле Петыр Ивана. И точно в сказке об Иванушке дурачке, вырисовывается образ глупого "хозяина".

Язык басен Лебедева афористичен, насыщен народными речениями, поговорками. Поговорка заостряет отдельные элементы композиции, подобно тому как мы встречаемся с этим в басне "Колхозник Митрофан". Две пословицы "Тшыг вӧлыд сёӧдтӧг оз гӧр" ("Голодный конь без корма не будет пахать") и "Тэ эн кӧ уджав, он и сёй" ("Если ты не поработал, то и не поешь") оттеняют завязку и кульминацию басни. В первом случае лодырь Митрофан, надувая колхозников, хочет оправдаться поговоркой, во втором — такой ответ дают лодырю колхозники. Иногда поговорки развертываются в целую картину, в законченное произведение. Можно назвать, например, поэму "Коді оз уджав, сійӧ оз сёй" ("Кто не работает, тот не ест", 1931), направленную против "бывших"— губернатора, купца, кулака, а также лодыря. Так же, как для Савина и Чисталева, устное творчество служило для Лебедева предметом поэтизации. Образ мастерицы-сказительницы мы видим в стихотворении "Мойдӧм" ("Сказывание сказок"), картины народно-песенного быта запечатлены стихотворениями "Праздник уджалысь мортлӧн" ("Праздник трудового человека"), "Ӧтчыд гожӧм овлӧ" ("Лето раз бывает") и "Морт олӧм" ("Жизнь человека").

Литературное наследие Лебедева позволяет сделать вывод о влиянии народной поэзии на писателя и об обратном воздействии писателя на устно-поэтическое творчество. Не без участия коми поэтов, в том числе Михаила Лебедева, в устном творчестве 30-х годов распространилась тема "раньше и теперь", а первенствующую роль из всех жанров заняли частушки. Его песни прочно вошли в народный репертуар. Еще в годы гражданской войны местная печать отмечала фольклоризацию стихотворений Лебедева. В одной заметке из Корткероса в 1918 году сообщалось о том, что население поет песню "Радостная весна", "Богач", "Солнце всходит"21.

Воспринимая авторские поэмы, песни и частушки, народ по-своему обрабатывал, видоизменял их. Чаще всего устранялись длинноты оригинала, а сам образный строй оставался без изменений ("Коми край", "Красная девица"). Из некоторых поэм и песен оторвались строфы и превратились в самостоятельные частушки. Как частушки зарегистрированы отрывки из поэмы "Раньше и теперь". Из песни "Коми край" несколько куплетов стали частушками, а строфа "По Коми краю я иду" явилась зерном, из которой возникла песня жешартской самодеятельности "Шлем лес из Коми края".

В устном бытовании из песни "Ловъя юрӧн мынтӧмтор" ("Постылый, заживо от тебя не избавишься") выпало ряд куплетов, за их счет увеличилась повторяемость основной песенной строки, изменился порядок слов и произошла частичная замена глагольных форм.

У Лебедева:
Мукӧд дырйи аслас юрысь
Ӧти юрси аддзас дзор.

Иногда в своих волосах
Найдет, бывало, седую волосинку.    

В народной обработке:
Баба-й аддзис аслас юрысь
Ӧти юрси пӧ вӧд дзор.

Баба нашла в своих волосах
Одну седую волосинку.

   (перевод подстрочный)

Замена времени сообщила действию большую динамичность. Этой же цели служит изменение порядка слов.

У Лебедева:
— Мый нӧ, мужик, мӧс эн лысьты?
Ловъя юрӧн мынтӧмтор!

— Что ты, мужик, корову не подоил?
Постылый, заживо от тебя не избавишься!    

В народной обработке:
— Мужик, мыйла мӧс эн лысьты?
Ловъя юрӧн мынтӧмтор!

— Мужик, отчего корову не подоил?
Постылый, заживо от тебя не избавишься!

Основная мысль песни "Торговец", выраженная автором расплывчато, в народном варианте выделена по-иному: после каждой строфы добавляется припев, в котором подхватывается концовка строфы, сама же песня остается без изменения22.

В названных песнях народная обработка не коснулась главного — идейно-художественной основы произведения, т.к. сама песня соответствовала этическим и эстетическим потребностям народа.

Иная судьба у тех песен, которые были навеяны автору мещанской романсовой поэзией. Эти песни не отличались художественными достоинствами, не говоря уже об убогости выражаемых ими мыслей. И народ или отверг их или переделал в соответствии со своими вкусами. В песнях "Мем ӧти арся рытӧ" ("В один осенний вечер") и "Шогсьысь ныв" ("Тоскующая девушка") весьма примитивно сочетались грустные и жизнерадостные мотивы. Юноша, которому изменила невеста, плачет и стонет; девушка плачет, уговаривая милого покинуть деревню. Тут же в песни включаются бодрые мотивы. Но от такой операции искусственно гибридное произведение не стало лучше. Напротив, переход от слезливых мотивов к мотивам радости происходит натянуто в отличие от народных вариантов того же сюжета, в которых этот переход освещается в юмористическом плане (сравни песни Куратова и Савина).

Иногда из песенного текста исключаются отрывки, по звучанию не соответствующие его общей направленности. Песня "Шогсьысь ныв" ("Тоскующая девушка"), известная в народе под названием "Кор вӧлі ме кызь арӧса" ("Когда я была двадцатилетней"), потеряла легковесную концовку и из слезливо-сентиментальной песенки превратилась в песню просто грустного содержания без характерного для жестоких романсов пессимистического надрыва.

Видоизменяются и литературные частушки: заменяются слова и выражения, временные категории глагола, глагольный вид.

У Лебедева:
Шонді кайӧ, йӧзлы вайӧ
Югыд лун да югыд гаж,
Овны выль ногӧн ми кутам,
Ӧні кадыс абу важ.

Солнце, всходит, людям несет
Светлый день и светлую радость,    
Жить по-новому мы станем,
Теперь не прежняя пора.

Абу дивӧ, коллективӧ
Ме кӧ пыри, сиктса морт.

Не диво, если в колхоз
Я, сельский человек, вступил.

В народной обработке:
Шонді кайис, йӧзлы вайис
Югыд лун да югыд гаж,
Овны выль ногӧн ми кутім,
Ӧні кадыс абу важ.

Солнце взошло, людям принесло
Светлый день и светлую радость,
Жить по-новому мы стали,
Теперь не прежняя пора.

Абу дивӧ, коллективӧ
Ме кӧ пыри, пӧрысь морт.

Не диво, если в колхоз
Я, старый человек, вступил.

Из стихотворения "Кывто вӧр" ("Лес плывет") оторвались некоторые куплеты, и в Усть-Вымском районе живут в виде частушек.

Примеры освоения поэзии Лебедева устной традицией можно было бы умножить, но нам важно подчеркнуть, что эти факты говорят об активном отношении народа к его литературному творчеству, а это служит высокой оценкой наследия поэта.

Сложен и противоречив фольклоризм Лебедева, как сложен и противоречив его творческий путь. От шовинистического душка "простонародных" солдатских песен и исторических повестей 900-х годов, от идеализации прошлого и воспевания религиозного смирения, от идей "официальной народности" он уже накануне Октября приходит к более глубокому пониманию чаяний и ожиданий народа. Если в первых литературных опытах Лебедева обнаруживается нездоровый однобокий интерес к отразившейся в устной поэзии архаике, то со временем заметно усиливается внимание к социальным мотивам фольклора, к народной сатире и лирике.

Однако груз мелкобуржуазных воззрений еще долгие годы после Октября мешал поэту разобраться в сложных общественно-социальных процессах, происходивших в самой действительности. Даже в конце 20-х годов поэт допускал серьезные ошибки националистического характера. Эти факты объясняют, почему такой большой знаток фольклора, каким был Лебедев, не сумел подняться выше устной поэзии, превзойти ее так, как это сделали Куратов, Савин, Юхнин.

В деле освоения фольклора коми литературой Лебедеву принадлежит почетная заслуга. Его наследие свидетельствует о своеобразии художественных принципов поэта. В отличие от Савина, который питал особый интерес к песне и опирался на нее, в отличие от Чисталева, который предпочитал отдельные устно-поэтические образы, Лебедев отдавал предпочтение не столько песне, сколько сказке, не столько фольклорным элементам, сколько цельным сюжетам.

Примечания:

1. Начало своего литературного пути Лебедев датировал 1900-м годом, когда в печати появились его рассказы в форме святочных сказок (М.Н.Лебедев. Борйӧм гижӧдъяс. Сб., Сыктывкар, 1940, стр.21; в дальнейшем — Лебедев, 1940.).

2. П.Доронин. Фольклор в творчестве Лебедева. "За новый Север" от 27 октября 1940 г.

3. А.Вежев. М.Н.Лебедев творчествоын ӧткымын ӧшыбкаяс. "Войвыв кодзув", 1952, #6.

4. "Досуг и дело", 1910, #12.

5. Лебедев, 1940, стр.18.

6. Так называлась первая опубликованная в 1895 году повесть Лебедева об Отечественной войне 1812 года.

7. "За новый Север" от 27 октября 1940 г.

8. "Досуги дело", #4, 1904; а также: М.Н.Лебедев. Кӧрт Айка — Железный свекор. Усть-Сысольск, 1910.

9. На имущественное расслоение членов первобытной общины того времени указывают археологические памятники. Например, четко выдерживается имущественная дифференциация между богатыми и бедными погребениями (В.А.Оборин. Коми-пермяки в IX—XV вв. Кандидатская диссертация. М., 1957).

10. Ф.В.Плесовский. Сказки народа коми. Кандидатская диссертация. Л., 1951.

11. Г.С.Лыткин. Зырянский Край и зырянский язык при епископах пермских. СПб, 1889.

12. Житие св. Стефана епископа пермского. Перевод на коми А.Попова, Вологда, 1902. Эту книгу можно свободно скачать в Коми книги архив.

13. М.Н.Лебедев. Ньыв пулӧн шувгӧм. Мойдкывъяс. Сыктывкар, 1929, стр.3.

14. "Ратоборец", 1915, #6, стр.274.

15. Песни опубликованы в сб. А.А.Цембера "Коми мойдкывъяс да сьыланкывъяс". Усть-Сысольск, 1914, стр.1—16. Эту книгу можно свободно скачать в Коми книги архив.

16. "Зырянская жизнь" от 22 июня 1918 г.

17. До нас дошло несколько фактов, подтверждающих, что поэт проводил немалую работу по сбору фольклора послеоктябрьского времени. Об этом знали, например, в Усть-Сысольском ОНО, когда в письме от 17 июля 1920 года обратились к Лебедеву с просьбой о сборе легенд про "зырянских богатырей — Кӧрт Айке, Гундыр Яке и Шипиче" (письмо Лебедеву от некоего Соснина). В 30-е годы научно-исследовательский институт напоминает Лебедеву о важности сбора фольклора (письмо директора института Оботурова Лебедеву, 1939). Присланные по этим заявкам фольклорные тексты опубликованы в газете "Вӧрлэдзысь" (21 и 24 сентября 1936) и журнале "Ударник" (#8, 1936; #12, 1937; #1, 10, 1940).

18. "Ударник", #5, 1934, стр.14. Подобные сказки и поныне бытуют в Ижемском районе. (Архив Коми ФАН СССР, Ижемский фольклор, 1959).

19. "Югыд туй" от 5 апреля 1960 г.

20. "Ордым", 1930, #19; Лебедев, 1940, стр.167—187.

21. "Зырянская жизнь" от 15 августа 1918 г.

22. Архив Коми ФАН СССР. Сыктывдинский фольклор, 1958. Исполняли А.И. и М.А. Шуктомовы.

Михаил Лебедев,
М.Лебедевлӧн Поэма ПОВТӦМ ЗОН,  Басняяс. МИЧА НЫВ оперетка.
Мойдкывъяс: ЗАРНИ ЧУКӦР, ЯГ МОРТ, КӦРТ АЙКА, ЮРКА, КУИМ ЙӦЙ, УЗЬЫСЬ ВАНЬ.
Кывбуръясысь Артмoм Сьыланкывъяс, Кывъясыс М.Лебедевлӧн, Музыкаыс народнoй (6).