Komi Zyrians Traditional Culture

КОМИ КУЛЬТУРА ГРАММАТИКА СЛОВАРИ ЛИТЕРАТУРА МУЗЫКА ТЕАТР ЭТНОГРАФИЯ ФОТОАРХИВ КНИГИ

ВАСИЛИЙ ЮХНИН · АЛАЯ ЛЕНТА · роман (1939)

глава БОГАТОЕ ЛЕТО     перевод на русский яз. автора и А.Дмитриевой

ЮРИНДАЛЫСЬ
·Озыр гожӧм
·Пӧкрӧв лун - вӧралысь-
      яслӧн праздник

·Кык вок - кык друг
Сиктын выльторъяс
Том олӧмӧй, том кадӧй
Виччысьтӧг тӧдмасьӧмъяс
Бурдӧдан вын
Коді мыжа?
Уна сёрни да кузь туйяс
"Зимӧгоръяс"
Визув паныд
Скӧрысь шувгӧ парма

1

роман Алая лентароман Алая лента

Издание 2003 года

В тот год землю Коми обдало дыханием полыхавшего засухой Поволжья.

Еще по весеннему снегу вдоль Камня, к верховьям Камы и по-над вятскими лесами хлынул на север теплый туман. Он пролился всеобмывающим дождем, пробуждая парму от долгой зимней спячки. С шумом устремились вниз тысячи лесных речек и речушек, дружно сходясь в большие реки, широко и стремительно несущие свои воды в Белое и Баренцево моря.

Весна была доброй, заботливой матерью. Множеством голосов на все лады восхваляли ее щедрую ласку местные и перелетные птицы. На лугах колыхалась иссиня-зеленая травка, на пашнях кудрявилась озимь. Со всех кустов и кустиков с удивлением новорожденных смотрели на мир мириады едва обозначившихся ягод.

Но охотники все еще выжидали чего-то более важного и значительного, без чего доброта скупой на милости северной природы не была бы полной. Они ждали той поры, когда станет ясно, что небывало яркое солнце не затопило смолой богатый урожай хвойных шишек, когда на свежие шишки слетятся клесты, а за ними объявится и промысловая белка.

Год был памятен и другим — все лето горели леса. Сперва пожары начинались от подсек. Огонь цеплялся за прошлогоднюю траву, играл на мшистых елях, легким палом прихватывал только что зазеленевший кустарник. Но первая же роса гасила его. Потом, когда высохла почва, старая хвоя, истлевшие колоды, разный лесной мусор — все стало горючим, как порох. Стоило охотнику пострелять по глухариному выводку или не затоптать костер, разведенный для защиты от мошкары, как тут же вздымались к небесам клубы черного дыма.

Так было в Прилузье и по Сысоле, вдоль Вычегды и в верховьях Печоры, на Ижме и Мезени. И дальше на север, вплоть до самой тундры, жилье человека обозначилось лесными пожарами.

Сбились с ног лесники и объездчики. Каждое утро десятские гнали людей тушить пожары. Но народ выказывал послушание только до сенокоса. В страду люди либо вовсе не шли, либо только делали вид, будто отправляются на пожар, а на самом деле расходились по лесным пожням ставить стога. Хорошо еще, что не горели дальние леса — там некому было поджигать. Люди селились лишь по берегам больших рек, и зеленый лесной океан в глубине своей оставался непотревоженным.

Затем, когда просохли болота, огонь принялся за торф. И хотя в сенокос прошли грозовые дожди, дыму в воздухе не стало меньше, а все прибавлялось, и сквозь него уже едва виднелось ржавое солнце. С мутной от угара головой убирали рано поспевшие хлеба. В густом дыму приближалась охотничья пора.

Первое отдельное издание романа

И еще до того, как подошло время охоты, со стороны Поволжья, вдоль Камы и по пыльным вятским дорогам потянулись на север люди с изможденными, землистыми лицами. Тут были татары и мордва, чуваши и русские, марийцы и удмурты. Все они бежали от голодной смерти, которая, словно разыгравшееся чудовище, день и ночь косила голытьбу на выжженной земле.

Много голодающих попало в здешние края. Бредя по лесным дорогам, они видели, что над ними в том же направлении летят стаи маленьких громкоголосых птиц. Это были клесты. Их тоже прогнал с насиженных мест голод, они тоже пустились искать сытные края.

Влажное и короткое северное лето не боится засухи. В солнечный год оно сулит богатый урожай. Пришедший с юга голодный люд рассеялся по зажиточным хозяйствам, а клесты с жадностью принялись шелушить шишки — оказалось, что дым умерил яркость солнечных лучей и шишки уродились без налета смолы.

Дым стоял в воздухе до самой осени. И когда пошла белка, эти рыжие зверьки казались стремительно растекающимися язычками пламени, словно лесные пожары выпустили их, чтобы охватить огнем новые участки. А в пору кочевья белка ничего не боится, движется, не разбирая дороги: если лес на пути — лесом, если село — через село, если речка — и она не преграда.

Однажды осенним днем, перебегая по изгороди, тянущейся от реки ко дворам, появился на селе такой рыжий язычок. Он будто и в самом деле выискивал, что бы поджечь,— то замрет и прислушается, то вскочит на кол изгороди, повертится на нем и пускается дальше. Вот он добрался уже до бань, прикорнувших вдоль тропы, по которой скот ходит на водопой, потом пересек узкую полосу жнивья, прошмыгнул на огороды, затерялся в кочнах капусты, мелькнул в картофельной ботве и вдруг объявился на задворках ближайшей избы. Тут раскинулась лужайка, где на солнцепеке в поисках корма бродили куры. Охранявший их петух нахохлился:

— Кто такая?

Белка метнулась к коровнику и, уже карабкаясь по срубу, заверещала в ответ: цоп-цоп-цоп!— мол, до чего же ты напугал меня, красный гребешок!

На цокот белки быстро обернулся Степан Ошлапов.

— А-а, кормилица наша!— протянул он, глядя на зверька.— Что это ты, словно и не думаешь менять свой мех? А я-то стараюсь, уж и пищаль проверил, и избушку охотничью укрепил...

День был воскресный. Степан Матвеевич сидел на взволоке у сарая и мастерил про запас силки. Его черные, по-стариковски остриженные волосы трепал легкий ветерок, а круглая борода, которую он задрал торчком, высматривая белку, отчетливо выделялась на фоне голубой ситцевой рубахи.

— Добро. Коли так, добро,— продолжал он.— Сама пришла к нам! Ну что ж, погости у нас, погости!..

Белка тем временем взобралась на бревно, выступающее из стены под самой стрехой, и притаилась там.

Степан радовался. Для него, как и для других охотников-коми, промысловая белка означала не просто заработок, но и хлеб, и одежду, и самый смысл жизни. И оттого, что белка пошла уже на осеннюю стерню и что год, судя по этому, обещал быть промысловым, Степан Матвеевич в последнее время стал добрее и разговорчивее. Вот на днях как-то, в гостях у шурина, жену свою Марфу даже по имени покликал! Крепко надеялся он на свою силу и охотничью сноровку, да и на сыновей-женихов можно было смело положиться — и на двадцатидвухлетнего Михаила и особенно на девятнадцатилетнего Илью.

роман Алая лента

Издание 1968 года

Неспроста же люди говорили:

— Мы-то разве охотники! Вот Степан с сыновьями — этот белки больше всех огребет. И собаки у них хороши, да и сами не хуже яранов охотники. У Степана глаз зоркий, насквозь все видит.

Так думал и его сосед Куимов, которого все звали просто дед Пашко. И сейчас, заметив Степана, сидящего на взволоке у сарая, дед приковылял к нему на своей деревянной ноге.

— Я еще летось говорил вам, охотникам,— начал дед Пашко,— если, мол, уродилась шишка да прилетел на нее клест, знать, и белка придет. По-моему вышло, кум?

И, не рассчитывая на ответ, он залюбовался притаившейся под стрехой белочкой.

У деда Пашко не было ни скотинки, ни животинки. Жил он с бабкой Матреной чем бог пошлет да что поднесет молодежь, приглядевшая их избушку под вечерки и гулянья. А все же дед Пашко человек полезный: и перемену погоды загодя предскажет, и сколько возов сена на лошадь и корову заготовить посоветует, и сколько дней от праздника до праздника знает.

Степан не помнил, пророчил ли дед Пашко хороший промысел. Но он и сам был не слеп и не глух. Еще летом, хаживая в лес драть бересту или по другим хозяйственным нуждам, он приметил появление клестов. "Цип-цип-цип... Курли-курли-курли-куу-ур!"—щебетали они, летая большими стаями.

— Да, уж коли прилетели клесты, примета верная,— отозвался наконец Степан.— А ведь сколько лет зря собак кормили!

Старик присел рядом со Степаном.

— Ежели память мне не изменяет,— вслух прикидывал он,— то после японской войны целых четыре года выдались без промысла. Ну, и остальные три тоже не больно порадовали.

Дед Пашко рассуждал не торопясь, степенно поглаживая рукой свою лысую голову. Его морщинистое лицо, как всегда, выражало глубокую задумчивость. Судя по облику, ему было предназначено стать философом, хотя жизнь превратила его просто в нищего, склонного поразмышлять.

Степан согласился с рассуждениями Куимова, но продолжать разговор не стал. Настоящий охотник никогда не позволит себе ощипывать неподстреленного рябчика. Слово что стрела, куда еще обернется? Да и кто знает, о чем сейчас думает затаившийся под стрехой зверек. Может, слушает этот разговор и на ус себе наматывает?

Где-то возле погоста ребятишки гнались за белкой. Одновременно с улицы слышались приближающиеся удары палкой о стены изб.

— Эй! Купец Бикмедов приехал!— оповещал мальчишеский голос.— У Алексея Расова остановился. Эй! Татарин новый товар привез! Эй!..

Голос у мальчика был звонкий. Парнишка колотил палкой по бревнам с такой силой, что здесь, у сарая, услыхали о новости задолго до того, как он поравнялся с сидящими.

— Никитка!— окликнул его дед Пашко.— Ты что это, забыл, сынок, чей ты есть?

— Как забыл?..

— Да так — сзываешь покупателей, будто к чужим, будто сам ты не Расов. А ну, подойди сюда.

Никитка — самый младший из пяти сыновей Алексея Расова. Ему сегодня доверили важное дело и потому одели его по-взрослому: на нем были сапоги, черный пиджак и картуз, все не по росту большое.

— Мне как велели, так и кличу,— объяснил мальчик.— Я ведь до самого нижнего конца пойду, там могут и не знать, чей я. А в верхний конец Петьку послали. Ему приказчик Бикмедова тоже посулил за труды калачей дать...

— Ты вот что скажи,— перебил его Степан,— много ли товару-то?

— Ох, и много! Целых три телеги. В боковушку все носили, носили...

На пухлой рожице мальчика можно было прочесть искреннее восхищение, его черные, как бусинки, глаза дерзко стреляли по сторонам.

"Жесткий у парнишки взгляд,— подумал Степан.— Вроде как у отца. Заметит белочку — сглазит еще чего доброго!"

И сказал:

— Ну, валяй дальше, Никитка, а то не поспеешь.

Никитка вернулся на дорогу и снова принялся колотить палкой по стенам изб. Долго еще доносился его звонкий голос:

— Эй! Купец Бикмедов приехал! У Алексея Расова остановился. Эй! Татарин новый товар привез! Эй!..

Куимов осуждающе покачал головой, будто приезд Бикмедова в эту пору был незаконным.

— Да, у него нюх тонкий, такой не прозевает,— заметил он.— В самой Казани учуял, в какие края подаваться да где загодя ловушки расставлять.

Степан отложил еще один готовый силок и ответил поговоркой:

— Пораньше в поле выйдешь — не прогадаешь, пораньше женишься — не раскаешься.

Тем временем шум ребячьей облавы на белку все приближался.

— Здесь она, здесь!— послышалось совсем рядом.— У Пилько на крыше!

— Буско, возьми! Ату ее, Соболь!

— Ребята! С той стороны давай!

— Заходи, заходи!..

Такая же рыжая белочка, как и та, что сидела под стрехой, проскользнула по тесинам соседней крыши, видимо намереваясь спрыгнуть во двор к Степану, но ребята и собаки успели забежать ей навстречу, и зверек в растерянности замер на самом краю.

— Живьем словить надо, живьем!

— Обождите, я попробую...

Вопили мальчишки, визжали не приученные еще к охоте щенки, даже взрослые парни и старые лайки, казалось, потеряли всякое приличие.

Когда-то, в детские годы, Степан и сам был таким же. Погоня за белками пробуждала в нем, как и в этих ребятах, первую страсть к охоте. Но с возрастом человек меняется, и сейчас, увидав среди горланящей ватаги своего сына Илью, Степан даже плюнул от досады.

Рядом с Ильей, в новых калошах и камашах, с гармонью за спиной, суетился Кондратий, сын Дениса.Илья, поймав на себе взгляд отца, выпустил из рук палку и спрятался за спинами товарищей. А мальчишки уже бегали по соседской крыше. Теперь белке некуда было деваться, и она прыгнула с конца желоба прямо в крапиву. Но крапива тут разрослась и вширь и ввысь, и собаки не стали преследовать белку — побоялись обжечь себе носы.

— Эй, вы, босоногая команда!— крикнул Кондратий.— Кому охота сладенького отведать? Слышите меня?

Ребятишки мигом окружили Кондратия.

— Кто босиком войдет в крапиву и выгонит белку, получит конфету,— продолжал он.

— Так ведь не дашь, обманешь,— усомнились мальчишки.

Кондратий оглядел окружившую его ватагу и подкрутил воображаемые усы.

— Обутым не соваться, только босым!— приказал он и швырнул в крапиву пригоршню карамели.— Видели?!

— Видели, видели!.. Не зевай, ребята!

Белка была забыта. Но тут с места поднялся дед Пашко.

— А ты бы, Кондратий, сам попробовал слазить туда босым,— неожиданно предложил он.

Кондратий и виду не показал, что обиделся на Куимова.

— И тебя не держу,— попытался он поднять старика на смех.— Валяй поищи конфетку. Деревяшку-то твою крапива не обожжет...

Но никто не засмеялся — молодежь уважала деда Пашко,— и он осмелел:

— Ты не осуждай, коли что не так скажу. Я ведь про тебя по-иному думал: понимание должен иметь, разум.— Понимание, разум! Что ты в этом смыслишь?— сердито процедил Кондратий сквозь зубы и зашагал прочь.

Илья подошел к отцу.

— И ты, детина, тоже за белками гоняешься?— пристыдил его Степан.

— Да так, побаловался немножко... Сегодня ведь праздник.

Илья знал, что он у отца с матерью желанный сын, и в разговоре никогда не старался угодить им. Он и без того с малых лет отличался послушанием. Однако Степана радовало в младшем сыне не только это. Илья рос парнем крепким, работящим и скромным. Вот и сейчас он уважил отца:

— Может, помочь тебе?

— Помоги, коли не лень. Сам знаешь, придется в этом году по всей тропе силки обновлять, погнили старые.

Илья снял картуз, положил его на бревна, расчесал пальцами свои темные вьющиеся волосы, отодвинул назад кисти шелкового пояса и нагнулся:

— Обожди-ка, я сначала землицей руки протру, чтобы жир отбить. А то жирный конский волос мыши едят.

Дед Пашко командовал ребятами, искавшими в крапиве карамель. Илья поглядел на них, хотел что-то сказать, но передумал и обратился к отцу:

— Тебя давеча татарин спрашивал. Степан вздрогнул.

— По какому же это делу? По плохому или по хорошему?

— Наверно, по хорошему. Мы-то ему не должники.

— Верно говоришь, мы ему не должники. О чем же выведывал?

— О разном. Что, мол, отец поделывает, не женили ли Михаила...

— Сказал бы: только тебя и ждали...

Илья рассмеялся. В красноватых лучах заходящего солнца сверкнули белизной его ровные, красивые зубы.

— А Бикмедов еще больше растолстел,— сообщил он.— Совсем как бочка стал.

— Зато уж другие татары не растолстели, еле кости свои притащили сюда,— напомнил Степан о голодном люде, пришедшем в здешние края в поисках пропитания.— У купцов-то хлеба, думаю, и там хватает.

— У купцов конечно,— согласился Илья и добавил:— Видно, наш Мишка покоя не дает Бикмедову. Спрашивал, когда ему срок кончится батрачить.

— И про то ведает?— удивился Степан.— Видать, бесы ему, нехристю, докладывают.

— Может, и они,— снова рассмеялся Илья.— А товару у него полно! Даже гармошки имеются. Ладные такие... Сказывал, самые что ни на есть лучшие вятские мастера по заказу делали.

— Гармошки, говоришь?— улыбнулся Степан.— Ну что ж, ежели доведется удачно полесовать, и гармошку купим и одежу справим.

Он оглядел ноги сына, который сегодня был обут в старые отцовы сапоги. Илья перехватил его взглядЛ Может, теперь отец купит новую пару...

Степан неожиданно поднялся.

— Придется сходить, коли спрашивал. Ну-ка, сынок, сыми сапоги-то. Купец есть купец, к нему негоже идти в таких вот,— кивнул он на свои катаные калоши.

Илья стал разуваться. Сапоги, узкие в голенищах, стаскивались туго, и Степан строго сказал:

— Сперва надо за портянку тянуть. Этак тебе и на одну осень не хватит. А я пятнадцать годков их носил!— Но, видно вспомнив, что Илье о том уже известно, добавил:— Вечером обратно обуешься...

2

Появление в селе нового купща — большое событие. Людям не терпится поглядеть на товар. В первый день они приходят так просто, без денег, пока что прикинуть на глаз покупки да поторговаться — авось купец еще сбавит цену.

— Больно твой товар дорогой, все дорогой,— калякают они по-русски.— Убавишь если, одно возьмем, другое возьмем...

Но купцы да приказчики — это такой народ: похитрее горностая, что однажды уже попадал в ловушку. Их не проведешь. Если человек торгуется, они то будто осерчают, то снова добрым словом приветят и лихо метнут на прилавок новый кусок ситца или какой другой материи: пусть, мол, покупатель сам пощупает, годится ему товар или нет. Но цену сбавлять не собираются, а если уж и сбавят, то лишь в самом крайнем случае.

Наконец покупатель начинает неохотно расстегивать прикрепленную к поясу мошну из дубленой кожи, где обычно хранятся трут и кресало, или развязывать платок с припасенными грошами.

— Ладно, давай меряй ситец, полфунта рис вешай, полфунта сахар...

И торговля начинается.

В приказчиках у Бикмедова состоял его будущий зять Максим Баринов, парень шустрый и бойкий на язык. Купец относился к нему почти как к сыну и полностью ему доверял. Он знал, что у будущего зятька голова крепко сидит на плечах, уж он-то за прилавком не даст промашки. Сам же Бикмедов хотел первые дни покрутиться среди охотников, чтобы заблаговременно да понадежнее опутать их своими сетями. Разве иначе приехал бы он в такую раннюю пору сюда, з далекую землю Коми? У Бикхмедова все наперед рассчитано — когда в какой край явиться да в какой волости у кого остановиться. Вот и теперь, приняв в соображение все стороны дела, он расположился в селе Важгорт, у Расова.

Алексей Петрович Расов — человек крепкий, живет сам по себе. Этот к соседям за безменом не пойдет, но уж зато и горсти навоза другому не уступит. Его летняя трехкомнатная изба что твоя хоромина, а уж зимняя боковушка, сложенная из семивершковых бревен, ну прямо белочкино гнездышко. К тому же и место подходящее: никто мимо не пройдет — близко от церкви и у самого поворота дороги на деревню Ручпиян.

Но больше всего привлекало Бикмедова то, что Расов пока еще ни по родству, ни по хозяйству не был связан со здешним купцом Власием Сирвойтовым. У Алексея огромная родня — и со стороны братьев, и со стороны жены, да еще со стороны двух невесток. Третий сын Расова, Афоня, правда, пока в солдатах, но четвертый, Митрий, тоже парень взрослый. Так что, если всех их вместе собрать, получится целая артель, которую Гафар Макарович Бикмедов твердо решил отбить у Власия Спиридоновича Сирвойтова. И не только Расовых. Он и Степана Ошлапова затеял переманить от местного купца.

Сейчас к дому Расовых собирался народ. Алексей недавно начал строить для старшего сына избу, и на лужайке перед домом лежали купленные по билету бревна. На бревнах, окруженный толпой, сидел Бикмедов. С годами располневший и низкорослый, весь он казался каким-то кругленьким, аккуратным. Макушку его бритой головы прикрывала слепящая яркими красками тюбетейка, а тело было укутано халатом цвета шкурки бурундука.

Приближаясь к толпе, Степан услышал знакомый говорок Бикмедова:

— Тайга в Коми пестрая стала — осень подошла. Собаки лают — белка идет. Ой, много белки! Ой, хороший промысел будет!

Голос у него был высокий, и звучал он как-то льстиво; с его жирного, безбородого лица не сходила улыбка, а сквозь узенькие щелочки выглядывали проницательные карие глазки.

— Знаю я вашего брата, ох, знаю!— продолжал Бикмедов.— В промысловый год нет народа хитрее, чем на Вычегде, разборчивее, чем на Вишире. На Богословские заводы не идет, дрова пилить не хочет — дома хорошо. Из ружья пиф-паф — с деревьев деньги сыплются. В такой год визинские пимокаты или там пыелгинские портные неохотно в Сибирь едут. А в Прилузье и того чище: льна много, а волокно не продают, цену набивают, до последней ярмарки придерживают. На Печоре совсем беда: некому точила делать, все на охоте.

Бикмедов мог бы еще многое порассказать — и о добыче соли на Выми, и об оленеводстве в тундре, и об искателях подземных сокровищ в лесах Ижмы и Ухты. Но обширна земля Коми, богатства в ее недрах, лесах и водах неисчислимы, и, что называется, всего за один раз не сгребешь. Да и слушатели пока не просили его продолжать. Пораженные познаниями бывалого купца, они молча стояли, разинув рты.

— Так оно, наверно, и есть,— наконец удивленно протянул кто-то.

— Ну и память у тебя, Гафар Макарович!— послышалось из толпы.

— Память?— еще больше воодушевился Бикмедов.— Память, она в дороге разбухает. Из одной речки воды попьешь — кое-чего узнаешь, из другой отхлебнешь — опять кое-чего узнаешь, а из многих отведаешь— всего наберешься. Ха-ха-ха!..

Смеялся купец, хохотали мужики. Уж больно интересно рассказывает Бикмедов! Впрочем, не всем было весело. Денис, по прозвищу Певчий, тот сидел, хмуро опустив голову. Это был пожилой узколицый человек, не то русый, не то рыжий, с торчащим на макушке наростом величиной с куриное яйцо. Денис приходился ближайшей родней Власию и потому неодобрительно относился к появлению татарина. "Кому он нужен, приезжий, когда есть у нас не хуже купец, да еще свой человек!" Сын Дениса Кондратий в большие праздники не зря помогал Власию торговать.

Не смеялся и подошедший вслед за Степаном Ошлаповым дед Пашко. Он степенно поглаживал свою блестящую лысину. Проведет по ней рукой и снова уставится на купца: веселись, дескать, толстопузый леший, морочь людям головы, а от меня пользы тебе не будет, не жди, прошла моя пора охотиться на белку...

Степан сперва постоял позади толпы, потом присел на бревна. Бикмедов едва заметно кивнул ему: подходи, мол, садись, мне как раз такие и нужны.

— Память не все,— продолжал он.— Совесть надо иметь, большую совесть. Сказать, как бывает?

— Скажи, скажи...

— Говори, послушаем.

Мужики поддакивали, а на уме у них было другое: "У купца-то совесть? Это уж ты, брат, брешешь".

Бикмедов почувствовал недоверие со стороны охотников, и его глазки еще больше сузились. Он осмотрелся, отметив непримиримую враждебность, застывшую на лице Дениса, и остановил взгляд на Алексее Расове, который в эту минуту спускался с крыльца в домотканом сукмане и свежесмазанных дегтем сапогах.

"Доволен Алексей, что я у него остановился",— подумал Бикмедов, и глазки его снова расширились, лицо заулыбалось.

— Думаете, про себя хочу сказать? Про вас речь. Большую память имеете! Большой совести народ!

— Верно, братцы, верно...

— Я всегда говорю верно,— подхватил Бикмедов и приступил к рассказу:— Еду я как-то на телеге по одному селу. Вдруг слышу — кто-то кличет меня. Обернулся — мужичок догоняет: "Постой, Бикмедов, остановись, Гафар Макарович! Я ведь тебе должник, с прошлого года в долгу. Дроби-пороху у тебя брал. Хотел шкурками расплатиться, да промысел плохой был, не сумел тогда отдать. Бери долг теперь". А я ему: мол, нынче промысел будет, вот и уплатишь добычей. Белку надо, лису надо, куницу надо, рябчика стреляй, глухаря стреляй, зайца лови. Все заберу. Много денег дам. Много товару дам.

Раззадоренные охотники затоптались на месте. Год предвиделся хороший, теперь только не ленись. Люди уже прикидывали в уме — авось удастся справить неотложные нужды. Степан подумал про своего Михаила: пора женить парня. Расов тоже о сыновьях соображал: "Вот старшему избу надо поставить... Прямо беда с ними!— досадовал он.— Одному выстроишь, другому выстроишь, потом третьему, четвертому... Глядишь, вся сила, да и все нажитое на сыновей и уйдет. А состаришься — никому ты не нужен будешь..."

Тут послышался голос деда Пашко.

— А в какой же это деревне тот мужик проживает?— спросил он.

— Не в той деревне дело, не в том мужике,— отозвался Бикмедов.— Все вы народ верный, каждый большую совесть имеет.

И хотя из ответа явно следовало, что купец немного приврал, охотникам было любо слышать о себе такие слова. После этого как-то уж сама собой зашла речь и о людях нечестных. А кто ж самый вероломный человек в селе Важгорт? Ясное дело, Сирвойтов. На его-то голову и посыпались все шишки.

— Власий-то Спиридоныч? Да, он того... Есть грех. Тут таить нечего.

— Верно, паря! Прямо сказать — забыл он свою совесть у кобылы под хвостом...

— Ха-ха-ха! Скажет же кум!

— Да что говорить, так оно и есть,— послышался в толпе басистый голос.— Помните муку, что пароход привез? Не хуже твоего кирпича была мука, обухом пришлось дробить. Сколько народу животами маялось от такого хлеба! А продавал-то он ту муку за полную цену, ни гроша не сбавил.

— Из-за твоего-то брюха цену сбавлять? Да ты в своем ли уме, Петрован? У тебя живот, что хорошая мельница — чего ни напихаешь, все смелет.

Снова раздался хохот.

— Да, на живот не жалуюсь,— улыбнулся Петрован.— Если, к примеру, с маслицем, то и зубьями от бороны могу закусить.

Массивная фигура Петрована казалась грубо слепленной из глины. Ноги у него толщиной с полуведерный самовар, мускулы на руках горбятся под одеждой, а шея будто намертво приделана — чтобы посмотреть в сторону, он поворачивается всем туловищем.

— Ты вот что, Петрован,— ввязался в разговор Денис, надеясь отвести пересуды от Власия,— поведал бы ты нам лучше, как тебя угораздила целых полпуда сухого гороха слопать.

Про этот случай, видимо, многие знали, потому что в толпе снова захохотали. Но тут Петрован осерчал.

— Горохом-то попрекаешь, а вот когда оклупень2 на избу укладывал, небось меня на подмогу позвал.

— Крепко врезал!— одобрили в толпе замечание Петрована.— Ничего, сдача подходящая!

А Петрован еще добавил:

— Не обо мне разговор. Да что тут толковать! Другой насолил, а на тебя сваливают. Когда так, то и мышонок обороняться будет.

Конечно, Петрован менее всего походил на беззащитного мышонка, но люди поняли его слова правильно: Власий Сирвойтов — кровосос, а тот, кто держит его сторону, не лучше. И недовольство Сирвойтовым заявило о себе с новой силой. Он и залежалый товар продает за полную цену, он и луга-пашни за бесценок скупает у мужиков, попавших в беду. Да мало ли что вызывало ропот!

Именно теперь, в присутствии постороннего человека, хотелось людям высказать все, что накопилось у них против местного мироеда. Кому же еще пожалуешься? До бога высоко, до царя далеко, а в волостной управе у Сирвойтова все сватья да кумовья. Есть еще урядник, длинноусый, с кривой саблей, господин Белоштык. Но ведь ему самим законом положено служить верой и правдой богатеям, а не тем, кто ропщет на богатых.

Бикмедов, угождая охотникам, сначала поддакивал, но потом постепенно умолк, и вскоре деланная улыбка сошла с его лица. А когда внезапно поднялся дотоле незаметно сидевший Микола Безрукий и стал уже безо всякого стеснения проклинать Власия Сирвойтова, тут Гафар Макарович порядком струсил и даже усомнился: а не слишком ли добреньким выказал он себя, не зря ли подлил масла в огонь?

— Вы только поглядите, люди добрые, до чего довел меня ненасытный этот Власий!— пьяным голосом кричал Микола.— На него работая, потерял я правую руку, по его милости надел на себя нищенскую суму. Что мне оставалось делать? Пить, глушить свое горе вином горьким, выпрошенным Христа ради...

Микола стоял в своем старом коротеньком зипуне и холщовых, залатанных штанах, обратив к людям одутловатое, землистого цвета болезненное лицо, над которым лохматились серые, как зола, волосы. Он смешно вскидывал обрубком правой руки, а левой тряс свою пустую суму, откуда, видимо, только что извлек собранные куски и уже успел обменять их на рюмку вина.

Потерял руку Микола еще в молодости, когда ставил Сирвойтову сруб. Вскоре он запил и продал Власию свое хозяйство и скотину. Теперь Безрукого знали по всей округе как горького пьяницу, обзывали его именем всякого, кто был пристрастен к водке.

— Не боюсь я! Никого не боюсь!— кричал нищий.— Пусть в тюрьму посадят, пусть сгнию там заживо, все одно ненасытному кровопийце Сирвойтову на всю жизнь поперек глотки застряну!

Стоявшие возле Миколы мужики стали его увещевать, чтобы не горланил зря; сколько раз уже они слыхали эти пустые угрозы Безрукого, всерьез их давно никто не принимал.

"Нет, это все баловство,— думал Бикмедов, глядя на разошедшегося пьяницу.— Настоящая сила — это Сирвойтов, Белоштык и им подобные. А с другой стороны — вон тот лысый старик, охотник Степан Ошлапов да тот молодой, здоровый мужик, что помогает людям оклупень поднимать..."

Он оглядел всех троих. Но Куимов больше не вмешивался в разговор. Степан? Что ж Степан! Его еще, видно, крепко держал в руках Сирвойтов. Петрован тоже замолчал — высказал обиду и умолк, его ропот тоже ничем не грозил.

"А что думают такие, как Алексей Расов?— размышлял купец.— Они на чьей стороне?"

Глазки у Бикмедова снова сузились, и его взгляд, острый, как буравчик, впился в хозяина дома.

Алексей Петрович так и не присел на бревна и казался всех выше и сильнее. Широкоплечий, чуть сутулый, он стоял сбоку и слегка шевелил толстыми пальцами.

На его редкобородом, загорелом лице ходили желваки, словно он скрипел зубами. Но выражал ли он этим осуждение Миколе или одобрял его, понять было трудно. В конце концов Гафар Макарович сделал вывод, угодный для себя:

"Видно, Алексей нищего порицает, но и на купца Сирвойтова зуб имеет, сам хочет стать богатым. А вот станет ли? Как говорят русские: "Горбом жить — добра не нажить". Нет, такой, пожалуй, станет".

Большего Бикмедов и не хотел знать. Ему было ясно, что в этом глухом краю такие, как Алексей Расов, тоже набирают силу.

"Зря я оробел,— решил он.— Ерунды напугался. Раз Власия ругают, мне веселее. Его топят — мне на поверхности просторнее".

Он снова заулыбался и громко объявил:

— Товару много привез. Выбор большой. Заходи — смотреть будем! Все заходи!

Степан поднялся и вопросительно посмотрел на Бикмедова: мол, зачем звал-то? Купец немного отстал от людей, поваливших в избу.

— Дело к тебе есть,— похлопал он Степана по плечу.— Ругать тебя буду. Зачем неладно живешь? Зачем старшего сына батрачить отдал? Промышлять надо. Зверя, птицу бить надо.

Для Степана этот разговор был неожиданностью, но именно потому он и тронул его сердце.

— Правду говоришь, Гафар Макарович,— почесал затылок Степан.— Нескладно получилось, сам вижу. А покуда навоз не вывезут, не выйдет Михаилу срок.

— Ай-ай-ай! К тому времени что в лесу останется? Ни зверя, ни птицы. Все выловят.

— Что поделаешь, Гафар Макарович,— оправдывался Степан.— Время трудное было. Сам знаешь, хлеб в прошлом году плохо уродился. Да и землицы у меня — вороне сесть некуда. Вот и поприжало. Пришлось Михаила за хлеб отдать...

— Нехорошо, ой, как нехорошо!

Все в Бикмедове выражало сейчас искреннее сожаление, будто он на самом деле хотел помочь Степану, как близкому человеку.

— Твой сын — мои деньги,— неожиданно предложил он.— Отдай деньги Власию Спиридоновичу, выручай сына. С тобой сойдемся, пушниной уплатишь.

— На деньги он согласия не даст,— безнадежно махнул рукой Степан.— Спиридонычу работу подавай.

— Работу?— на миг закрыл глазки Бикмедов.— Верно! А зачем у тебя второй сын? Ой, хороший сын! Отдай его тоже Спиридонычу. Два сына — две работы. До покрова управятся. Потом сыновей в дальние угодья, сам из дому лесовать будешь. Много белки соберешь, много зверя наловишь. Большую цену дам, богатым будешь.

Степан задумался.

— Что ж,— на такое дело Власий, пожалуй, согласится. И когда Бикмедов направился к крыльцу, про себя добавил:— Чудеса да и только! Как же это я сам не смекнул?

И Степан тоже пошел в избу Расова — поглядеть новый товар.

3

Илья считал себя уже взрослым и в праздничный день стеснялся показываться на люди босиком. После ухода отца он так и остался на взвозе — перегнулся через перила и принялся насвистывать знакомую кадриль. Замысловатые коленца получались легко и казались Илье очень красивыми. А все красивое воодушевляет человека, рождает в нем чувство радости, зовет к жизни...

Илья насвистывал и улыбался, мечтая о том, что важнее всего на свете в глазах любого деревенского парня,— о справной одеже и звучной гармошке. Ему бы и то и другое — тогда уж от девок отбоя не будет, тут и толковать не о чем!.. И надеяться он ни на кого не станет, сам, своим трудом да сноровкой, все наживет. Наловит за осень побольше белок, горностаев, куниц и лисиц, а может, даже и медведя пришибет. Продадут потом шкурки — глядишь, деньжонки соберутся, отец тогда и скажет: "Ну, сынок, поохотился ты на славу, теперь можно и потратиться на тебя. Помнишь, на взвозе сидели, обещал я тебе..."

В воображении Ильи рисовались картины, какие раньше и присниться ему не могли. Вот он, младший сын Степана Ошлапова, тот самый, что еще в прошлом году стеснялся на посиделках выйти из-под полатей, теперь идет по селу, окруженный ватагой парней, и наяривает на гармошке. Не доходя до избы, где обычно собирается молодежь, Илья перестает играть, передвигает гармошку за спину, вместе с товарищами решительно поднимается на крыльцо и отворяет дверь. С ними в помещение врывается холодный воздух и, прежде чем исчезнуть, кружится клубами по комнате. С приходом парней девушки обрывают свою нескончаемую песню о милом-ненаглядном. Они прядут расчесанную кудель. Теперь только и слышно пение веретен да шуршание пряжи у тех, у кого кудель погрубее,— словно коровы траву щиплют.

Краешком глаза Илья обводит ряды девушек и находит свою подругу, сидящую за прялкой, сделанной им самим.

— Ты бы, Илья, ногам своим отдых дал,— говорят ему девушки.

А он им в ответ:

— Я ведь на паре подкатил, вот и не устал.

— Коли так, поиграй нам, Илья,— не унимаются девушки,— а мы подтянем тебе, губы разомнем.

— Поиграть? Это можно, сделаем такое одолжение,— соглашается Илья и норовит расположиться под полатями.

Но сидящие там девушки хоть и с сожалением, а указывают ему на красный угол:

— Там, Илья, посветлее будет, да и кудель тут у нас всюду набросана — к одежде пристанет.

А из-под образов уже зазывают:

— Сюда, Илья, сюда!

Прялки раздвигают, и Илья усаживается рядышком со своей подругой, ухитрившись незаметно ущипнуть ее: здравствуй, мол, дорогая! И уж только теперь замечает он, что в избе жарко, тесно, а дым от лучины ест глаза. Но разве это помеха для гармониста!

А еще радостнее и привольнее весной, когда все на свете оживает... Вот девушки уже отужинали, сменили сарафаны и выглядывают на улицу: не слыхать ли там серебряных ладов Ильи? А Илья шагает себе по дороге, переборы его гармошки разносятся по селу, и на этот привычный зов, словно бабочки в засуху на влажный песок, собираются девушки.

Ой ты,  милый, миленький,  

Сушишь сердце девичье...3

выводят под гармошку девичьи голоса.

Молодежь все прибывает, песня, того гляди, заглушит его переборы. Но Илья еще шире разводит мехи, еще увереннее перебирает лады, и вот уже ноги сами несут его, и ему кажется, что он и есть душа этого радостного, чудесного вечера...

За горизонтом, где-то совсем близко,— кажется, рукой подать,— ненадолго прячется солнце, чтобы вздремнуть самую малость и снова показаться. На землю выпадает роса, и на ласковой, слегка влажной траве-мураве отдыхает умолкнувшая гармонь...

Ой вы, весенние розовые зори, полыхающие светом! Ой вы, кукушки и соловьи, радующие слух своими голосами!.. Ох, обманет вас короткая северная ноченька, так и останетесь без сна!..

Илья все еще стоял, прислонившись к перилам взвоза, и, увлеченный мечтами, продолжал насвистывать знакомую кадриль, не чувствуя, что в этот самый момент жизнь смотрела на него злыми глазами старшего брата.

— Ну и черт с ним, если даже отозваться не хочет!— выругался про себя Михаил.

Согнувшись под тяжестью большой охапки свежескошенной травы, с косой-горбушей, в руке, он, видимо, уже давно стоял посреди дороги, по которой гоняли скот, и с обидой глядел на Илью.

— Ему-то что,— бормотал себе под нос Михаил,— он на чужих спину не гнул. Отец с матерью его все еще за дите малое держат. А вот меня, это самое, за человека не считают. Ну и пусть!.. Когда-нибудь спохватятся, да поздно будет. Тогда уж кайся не кайся, а былого не воротишь...

Он дернулся, чтобы подправить ношу, и хотел было уже двинуться своей дорогой, как вдруг заметил стоявшую возле житницы приемную дочь Сирвойтовых Веру. От нее, как видно, не укрылось все происшедшее — и что Михаил окликнул Илью и что тот даже не отозвался.

— Ты уж иди, Михаил, иди,— негромко сказала она.— А то тетка Фекла и так чуть не побила меня по твоей милости. "На час, говорит, пошлешь вас, а потом до ночи не дождешься". На пашне где-то изгородь развалилась, так вот туда тебя налаживают...

Михаил скверно выругался. Он, правда, думал, что выразился про себя, а вышло громко, даже Илья услышал и наконец-то посмотрел в его сторону.

— Это что ж такое?— продолжал Михаил.— Нет, пусть уж Власий сам сходит! У меня ведь, это самое, тоже сегодня праздник.

В семье Ошлаповых ругаться не полагалось, и теперь Михаил с недоверием посмотрел на младшего брата — как бы он, чего доброго, не рассказал отцу про это невольное сквернословие. А Илья, очнувшийся от своих мечтаний, уже подходил к изгороди, отделявшей двор от дороги.

— На какой же это пашне ограда развалилась?— с деланным беспокойством осведомился у Веры Михаил, но, взглянув на приближающегося Илью, досадливо сплюнул и пошел дальше, не дождавшись ответа.

— Что это с нашим Мишкой?— кивнул Илья вслед брату.

Вера подошла к изгороди с другой стороны. Это была круглолицая, невысокая, но стройная девушка с длинной русой косой. Светло-синие глаза мягко оттеняли ее загар. На ней было кубовое платье, доставшееся от покойной матери. В руках она теребила уздечки.

— Обидно ему, гоняют, как собаку,— объяснила она.— Вот и ты ему ответить не соизволил. Он ведь чего-то допытывался, выспрашивал.

— Кого?

— Тебя, конечно. Кого же еще!

Илья почувствовал, что лицо его вспыхнуло и некуда стало девать руки. Вера заметила его смущение и тоже покраснела.

— Разбогател, видно,— упрекнула она,— либо крепко задумался о чем-то. Этак можно и самого себя забыть.

— Да, можно...— Рукам Ильи наконец-то нашлось применение, он стал старательно сдирать с еловых жердей оставшуюся кое-где кору.— А ты чего с уздечками ходишь?

— Да вот лошадей в телячий загон свела.

— В телячий загон?— удивился Илья.— Откуда здесь у Власия загон?

— А я и не говорю, что здесь. Твоего брата искала, заодно и свела.

Рукам Веры тоже нашлось занятие, она зажала уздечки под мышкой и принялась старательно теребить перекинутую на грудь косу.

Илья представил себя со стороны — как он с отсутствующим взглядом насвистывает кадриль, находясь где-то в воображаемом мире.

— И долго ты на меня смотрела тайком-то?

— Почему же тайком?— будто удивилась Вера.— А по правде сказать, долго. Еще подумала: "Видать, зазнобу завел и о ней печалится". Не отпирайся, Илья, не отпирайся, ведь о ней тосковал?

Илья перестал колупать кору и как-то по-особенному глянул на Веру.

— Таких подруг, как ты, немало найдется,— сказал он в шутку.

— Какая же из меня подруга? Ни кола, ни двора, ни хлеба, ни овечки... Даже тестя и тещи не будет у тебя. Ни рюмочки вина, ни горячего блина...

— Ловко обженила!— рассмеялся Илья.— А коли тесть и теща к слову пришлись, куда же Власия Спиридоновича с супругой денешь?— сорвалось у него с языка.— Дошли до меня слухи, будто тетка Фекла говорила, что содержит она тебя как родную дочь.

Теперь Вера и впрямь удивилась, даже перестала теребить косу. Да, ее мать приходилась жене Власия двоюродной сестрой, и когда Вера осиротела, Фекла взяла ее семилетней девочкой к себе. Уже одиннадцать лет прожила Вера у Сирвойтовых, но что-то ни разу еще не почувствовала себя купеческой дочкой. Разве так относилась тетка Фекла к своим дочерям? Вон ее Сандра ровесница с Верой, и росли они вместе, а разве пришлось ей в семь лет пастушить, в девять убирать сено наравне со взрослыми, а с двенадцати ходить за скотом? Сандра еще ни одного мотка ниток не напряла, ни одного аршина холста не наткала, она училась, пока Вера работала. На Вере холщовое платье, оставшееся от матери, а Сандра в шелках ходит. Вера и в праздники не знает отдыха, а Сандре все лето праздник. Приедет на каникулы из города — щепки не перевернет, все романы читает да от скуки кружева вяжет.

Вера так и осталась бедной сиротой, а Сандра в барыни вышла. Да и маленькая Устя тоже бездельницей растет.

Замечание Ильи обидело Веру до слез, но она не любила жаловаться на судьбу.

— Вот видишь, какая у меня хорошая родня,— только и сказала она.— Ты и это прими в расчет.

Илья, конечно, знал из бабьих пересудов, что тетка Фекла относится к Вере хуже, чем к батрачке. Но ответил он в том же тоне:

— Да, уж придется намотать на ус... Постояли молча. Слова не шли с языка, да и не знали они, о чем говорить. А расставаться никак не хотелось. Отчего же это так, отчего? Но вот Вера вспомнила про Бикмедова:

— А я и забыла! Говорят, купец-татарин приехал, Не ходил еще?

Илья невольно посмотрел на свои босые ноги.

— Глазами покупать никогда не поздно.

— Говорят, добра там всякого, чего только нет!— добавила Вера.— И золотые колечки, и шелковые ленты...

— Ну да!— почему-то удивился Илья и вдруг почувствовал, как учащенно забилось у него сердце, как трудно стало дышать, словно он долго и быстро бежал.— Много привез, значит?— будто невзначай осведомился он и снова принялся колупать кору на жерди.— И что же, всяких цветов?

— Ты про ленты? Сказывают, всяких...

Вера старалась не смотреть на Илью, но и без того понимала: в самом деле он кого-то полюбил и хочет купить своей милой подарок. Но кто же она, эта счастливица, чьи руки будут гладить его волосы? И зачем он такой красивый, такой ласковый? Почему не как все парни?..

— Коли так,— мельком взглянул на нее Илья,— скажи, Вера, какого цвета лента краше?

Вера вспыхнула и от этого смутилась еще больше.

— Я ведь не знаю, Илья...

Илья тоже старался не смотреть на Веру. От волнения у него даже голос переменился.

— А ежели алую взять?

— Алую? Она и есть краше всех...— Вера бросила боязливый взгляд в сторону улицы, будто испугалась вдруг постороннего глаза. А там действительно мелькнула чья-то фигура, показавшаяся ей знакомой.— Ой, мне ведь давно пора!— И, словно через силу оттолкнувшись от изгороди, она скрылась за амбаром.

Но Илья теперь уже знал, что алая лента — всех краше!

В нем пробудилась внезапно неведомая буйная сила, которую необходимо было разом израсходовать тут же, немедля. Его взгляд упал на большой серый камень, лежавший возле взвоза. Никто не знал, откуда и когда появился здесь этот камень. Илье вдруг захотелось сдвинуть его с места. Он засучил рукава, поплевал на ладони и нагнулся. До предела напряглись мускулы, загорелое лицо стало бурым от натуги, а камень будто пустил в землю глубокие корни — никак не двигался с места. Пришлось стать поудобнее и еще крепче ухватиться, еще сильнее потянуть на себя. Под камнем что-то стало похрустывать, будто и в самом деле трещали корни:

— Давай, давай!— неожиданно раздался рядом ядреный мужской голос.— Коли поясница еще не болит, то уж непременно заболит, когда подымешь.

Илья быстро выпрямился и даже вздрогнул. По двору прямо на него, выпятив грудь, шел сам Власий Спиридонович.

Высокий и крепкий, еще не успевший растолстеть, он шагал широко и уверенно:

— Думаешь осилить? Кишка тонка! В моей молодости не чета тебе были парни, и то редко кому удавалось приподнять этот камень.

Илья не знал, как быть и что сказать. Надо же такому случиться — Власию на глаза угодить! Как и все сельчане, он робел перед богачом.

— А ты не отступайся!— вдруг заявил Власий.— Каждый человек должен знать свою силу. Знать и уметь ею пользоваться.

В этих словах и в самом тоне, каким они были сказаны, Илья уловил доброжелательность. Но за камень больше не взялся.

— А ну-ка, я попробую!— Купец бросил на землю картуз, затем скинул сюртук и повесил его на перила взвоза.— Как полагаешь, подыму или нет? А?

Илья осмелел:

— Думаю, подымешь. Ты ведь вон какой крепкий! Власий взглянул на Илью,

— Верно говоришь!— охотно согласился он и, становясь поудобнее, добавил:— Мне без силы нельзя. Понимаешь? Мне никак слабым нельзя быть.

Едва он ухватился за камень и поднатужился, как что-то на нем с треском распоролось. На волосатых запястьях набухли вены, глаза налились кровью, и все его квадратное лицо словно слилось с рыжей бородой.

Илья невольно тоже напрягся, и будто именно от его усилий камень неохотно подался вверх. Вот он уже отделился от земли, из-под него осыпался комьями дерн, и только после этого увесистая глыба тяжело рухнула на место, тряхнув почву под ногами.

— Тьфу!— Власий вытер с лица пот.— Ну и дурак я, балуюсь, как мальчишка. Кто же моей силы не знает!

И в самом деле — кто же не знает силы Власия Спиридоновича! Той именно силы, что он сам имеет в виду, подчиняющей всех, всем диктующей его волю.

Но так ли это? Вот приехал в село, в его село, купец-татарин, который тоже считает себя сильным. И не только считает, но и подкапывается под Власия, хочет отнять у него барыши. Говорят, весь народ повалил туда, все охотники толкутся возле татарина.

От этих дум Сирвойтов переменился в лице.

— Пожалуй, тебе свою силу и незачем знать,— уже надевая сюртук, сухо сказал он.

У Ильи даже глаза расширились от недоумения. Почему же незачем? Но ведь сказано-то самим Власием Спиридоновичем, как тут возразишь!

— Отец-то дома?— еще строже спросил купец. Он ведь пришел сюда не затем, чтобы баловаться тут с парнями. Со Степаном потолковать пришел, Как ни говори, а с такими охотниками, как Степан, нельзя не считаться, особенно теперь, когда Бикмедов их к себе приманивает.

Илье не хотелось говорить, куда и зачем ушел отец, поэтому он ответил неопределенно:

— Был дома, а сейчас не знаю.

Власий решительно направился к крыльцу.

— Скажи отцу, чтобы вышел ко мне.

Степан Матвеевич Ошлапов поставил свою пятистенку всего несколько лет назад. Низко нависшая крыша, четыре оконца на улицу. Пятое, как одинокий глаз, смотрело в сторону крыльца. Наличники так и не удалось покрыть белилами, и оттого изба вовсе не имела вида.

Власий присел на протянувшуюся вдоль стены скамью из крепкой плахи и окинул хозяйство Степана Ошлапова оценивающим взглядом.

Крыльцо покоилось прямо на земле, но было укрыто под небольшим навесом. За столбами крыльца, там, где начинался сарай, у стены стояли березовые кряжи — на лучину. Рядом висели дуга и оглобли от деревянной бороны, тоже похожие на дугу, но только с длинными концами. Еще дальше, под навесом, хранились дровни, дедовская соха и заготовки для новых саней. Поодаль от навеса одиноко торчала задранными в небо оглоблями двуколка.

Илья вошел в дом, а на крыльце появился пес Степана Лыско. При виде чужого шерсть на нем вздыбилась. Собака приблизилась к Власию и стала обнюхивать его.

Сирвойтов привык оценивать каждую собаку по тому, сколько ее хозяин приносил к нему в лавку пушнины. Вот почему он даже погладил Лыско по бурой шерсти.

Лыско действительно отличался острым нюхом и трудолюбием. Такую собаку Степан выискивал много лет. Сколько тогда щенят прошло через его руки! Иным он даже и в пасть не заглядывал, сразу отбрасывал в сторону.

"Дубиной будет,— оценивал он про себя.— Сердце еле колотится".

Но когда пальцы опытного охотника нащупывали силу маленького сердца по дробному, настойчивому стуку, Степан весь напрягался, открывал щенку пасть и начинал считать рубцы на деснах. Чем меньше было извилин, чем чаще они обрывались, тем дольше и внимательнее рассматривал он щенка. Сначала изучит задние лапы, достаточно ли они согнуты, а следовательно, быстро ли собака будет бегать, длинны ли когти и есть ли мизинцы — в заморозки они только мешают. Потом осмотрит голову, короткий или длинный нос, что важнее всего у собаки — ведь у коротконосой нюх плохой. Если уши короткие — значит, собака будет ленивая; если усы направлены вперед, собака будет сердитая, строгая, тоже надо учесть. Затем бывало, сгребет рукой кожу на затылке и поднимет щенка над полом. Если щенок не проявит никакого беспокойства, такого тоже отбросит в сторону.

С теми щенками, у которых уже прорезались глаза, Степан проделывал еще один опыт. Он надевал шубу наизнанку, становился на четвереньки и, подобно медведю, бросался на щенка. Хороший щенок от такого зверя не спрячется под лавку, а будет лаять.

Именно так лаял маленький Лыско на своего будущего хозяина, когда Степан Матвеевич приглядел его себе. Больше того — у Лыско было две пары глаз. Да, да! Над обычными глазами опытный человек мог различить еще скрытые, которыми собака, по мнению бывалых охотников, может видеть леших и всякую нечистую силу.

Лыско стоял сейчас перед Власием, не очень-то доверяя ему, хотя купец тянулся погладить его.

Смешно да и только! Власий Спиридонович Сирвойтов ласкает собаку Степана! Не увидел бы кто, а то еще посмешищем станешь... Власий быстро сунул руку в карман и хотел было прогнать от себя Лыско, но удержался. Нет, так нельзя, придется потерпеть, не то Бикмедов всех охотников оболванит...

Лыско обернулся в сторону двери и вильнул хвостом. Уши у него прижались к полосатой голове.

— Нету отца дома, Власий Спиридонович,— показался в дверях Илья,— куда-то на село ушел.

Власий встал и строго посмотрел на Илью. Парню стало не по себе.

— Сходи отыщи его,— сухо сказал Власий,— да передай, что я был, мол, своими ногами к нему дорогу мерил...

Он хотел было еще что-то сказать, но круто повернулся и едва не налетел на Лыско. Пес понял это по-своему и сердито зарычал на купца. Власий остановился, прикинул, чем бы ударить собаку, но ничего подходящего не нашел и со всего маху пнул ее ногой. Двор огласился неистовым собачьим визгом. В открытом окне показалось испуганное лицо Марфы. Волосы у нее были распущены — она, видимо, в этот момент расчесывала их. Растерянный Илья замер на месте.

А Власий Спиридонович уже шагал по улице, и полы его сюртука хлестали по голенищам лакированных сапог.

4

Село Важгорт протянулось длинной цепочкой по вершине пологого косогора, обращенного на юг. Внизу величаво несла свои воды судоходная река, дугообразная пойма которой плавно огибала косогор. Тому, кто смотрел на село с противоположного берега, дома казались нанизанными на одну нитку бусами, окаймляющими поля, что раскинулись по склону. Бусинки были разные: одни мелкие и серенькие, другие покрупнее и посветлее, третьи еще крупнее, крашеные — белые и желтые, а посредине сверкала самая большая бусина — церковь с куполом и колокольней. По обеим сторонам от нее расположилось и большинство крашеных домов — избы Сирвойтова, попа, старосты, волостная управа и казенка.

Что касается истории села, то едва ли можно установить, когда на месте нынешнего Важгорта появились первые поселенцы. Но было два свидетельства, на основании которых учитель местной земской школы Николай Иванович Степанов пришел к заключению, что люди жили тут на протяжении многих веков. Одно из этих свидетельств — висевший в здешней церкви старинный образ с надписью, выведенной буквами алфавита коми времен Стефана Пермского. А другое — деревянный идол, несколько лет назад случайно вытащенный сетями из омута Куль.

Николай Иванович рассуждал так. В незапамятные времена народ коми поклонялся своим языческим богам, но в четырнадцатом веке принял христианство. Между сторонниками старой и новой веры вспыхнула борьба. Старых богов предавали огню или топили в омутах. Тогда же Стефан Пермский составил алфавит коми. Но им пользовались недолго, и надписи тех времен сохранились только на старых иконах. Следовательно, на месте теперешнего Важгорта коми жили еще до введения христианства. А до этого? А до этого — и сам идол не знает...

Что касается истории рода Сирвойтовых, то она хорошо известна в трех поколениях.

Дед Власия гнал смолу. Бывало, наберет смолистых пней, разрубит их на куски и загрузит ими котел. Потом опрокинет котел с чурками на широкую деревянную доску с отверстием, обложит его со всех сторон землей и разведет поверх котла, на его днище, костер. Глядишь, капает уже из отверстия смола. Сколько накапает, столько и денег набежит. Из капель складываются копейки, из копеек — рубли. Продавал смолу он подрядчикам, приезжавшим по воде из Архангельска.

Немного дальше, уже по правую сторону церкви, крепко сидел на взгорке тоже обшитый тесом, но белый одноэтажный дом — волостное правление. Слева от церкви жили пой с дьячком.

Возле лавки сегодня народа не было. Власий увидал лишь несколько запряженных двуколок и телегу, хозяева которых явно отправились к Бикмедову. Власию не хотелось входить в лавку, но и в дом он не пошел. Что-то надо было придумать — ведь пустой злобой пни не корчуют. Он двинулся на задворки и по ту сторону коровника вышел на косогор, откуда его глазам открылись подернутые дымкой бесконечные лесные дали заречья, а ближе — его, Власия Сирвойтова, нивы и луга.

Пониже огорода зеленело обширное озимое поле, и большая часть этой озими принадлежала ему, Власию Сирвойтову. Еще ниже шли богатые сенокосные угодья, и опять же львиная доля их, если не брать в расчет участки попа, дьякона и казны, была его собственностью. Дальше начинались заливные луга, где сейчас стояло множество больших и малых стогов. И здесь тоже, не считая поповских и казенных, самые крупные стога стояли у Власия. А еще дальше паслись коровы и лошади.

Если спросить, как в сказке: "Чей это там скот?"— то последует ответ: "Ясное дело, купца Сирвойтова!" Ну, и, конечно, казны, а также других уважаемых людей, таких, как мельник Иван, староста Зосима, Денис Певчий.

Раздумьям Власия помешали — из-за угла постройки показалась шишкастая голова легкого на помине Дениса.

— Ты здесь, сват?— произнес он и осторожно, будто опасаясь вытоптать и без того помятую на задворках траву, на цыпочках подошел к Власию.

— Ну, что там нового?— спросил купец и указал Денису на козлы для пилки дров: садись, мол.

Денис сообщил, что он прямо от Бикмедова.

— Опасный человек татарин. Хитер больно,— добавил он, усевшись на козлы.— Своим прикидывается, шуточками людей вокруг пальца обводит.

— Каков товар? Цены какие?

Денис стал перечислять, что привез Бикмедов и почем торгует.

Власий слушал, хмурился, прохаживаясь перед ним взад-вперед. Руки он заложил за спину и нервно перебирал пальцами.

О том, что народ ругал Власия, Денис, конечно, не посмел ему рассказать и принялся снова корить Бикмедова за коварные повадки. Но сват, судя по всему, не был расположен затягивать разговор. Денис быстро это смекнул и поспешил убраться.

— Захаживай на досуге, сват,— сказал, прощаясь, Власий.— А за новости спасибо.

Слышно было, как под большим навесом для дров Фекла бранила работниц. Власий знал, что уж если жена взялась кого-нибудь пилить, то конца не жди. Чтобы не слушать ее поганых слов, Власий, едва только Денис скрылся за поповской избой, двинулся обратно к дому.

У старого, некрашеного крыльца стояли Степан со старшим сыном. На Михаиле были рабочие сапоги, старый, коротенький пиджак и картуз с поломанным козырьком. Под мышкой он держал топор,— видно, только что вернулся с пашни, куда его посылали чинить изгородь. Рядом с отцом он казался еще более долговязым, хотя и был выше Степана всего на два-три вершка. Таким Михаила делали его узкие плечи и непомерно длинные руки. Да и вообще он пошел в материну родню — нос с горбинкой, волосы жесткие, до глянца черные, глаза казались всегда испуганными.

Увидев Степана с сыном, Власий вспомнил слова Дениса о Бикмедове, о том, что татарин умеет прикинуться своим человеком и завлечь в свои сети любого охотника, поэтому он постарался встретить Степана приветливо.

— Тебя-то мне как раз и надо, Степан,— сказал он, подходя.— Даже дома у тебя был. Младший-то твой уже говорил, наверно?

Степан стал было объяснять, что он завернул сюда, не побывав еще дома. Но Власий Спиридонович поспешно перебил его:

— Понимаю, чего там; новый купец — новый товар... А ты, Михаил, куда ходил с топором-то? Сегодня отдыхать надо.

Таких слов Михаил никак не ожидал от хозяина. От растерянности он несколько раз покачал топорище.

— Да вот... это самое... изгородь ходил чинить, там, на пашне Чойберд... Тетка Фекла послала: "Сходи, говорит, почини!" А мне что, куда пошлют... Прясла немного покосились. Ну, я их выправил, укрепил хорошенько — и обратно. Это для меня пустяк, вроде как прогулка...

Степану предстояло начать трудный разговор об освобождении Михаила ко времени охоты, и потому он одобрил его слова:

— Невелик труд на пашню Чойберд сходить. По такому делу еще никто мозолей не натер.

— Да, я своим работником доволен, очень даже доволен,— сказал Власий.

Ему ведь тоже предстоит большой разговор со Степаном Ошлаповым, с лучшим из здешних охотников, так что не лишним будет для начала задобрить его.

— Вот я и говорю,— продолжал он,— такого казака не каждый год доводится держать. А хорошему работнику и цена хороша. Потому, значит, сверх обещанной по уговору платы еще зимнее пальто прибавляю да штаны зимние. Пускай носит на здоровье.

Михаил взглянул на отца: видал-де, какие чудеса на белом свете творятся! Глаза у него заблестели от счастья, а уголки губ едва заметно подрагивали, словно он хотел что-то сказать, но потерял дар речи, и оттого лишь забавно шевелились его черные усики.

В этот момент из-за угла послышался голос Феклы:

— Да ты, Михайло, все еще тут торчишь! Сходи-ка живо в дровяник да наколи поленьев, а то велики больно. Никогда ведь ничего как следует не сделают... Дармоеды!

— Схожу, коли так, это самое...

И Михаил направился к навесу, но даже со спины было видно, что он в эту минуту проклинает в душе и купчиху и все ее хозяйство.

А купчиха будто плыла по двору. Одета она была в широченный кашемировый сарафан и в шелковую кофту с оборками. На голове ее красовался кокошник. Нарядилась она так потому, что ходила к попадье — поздравить ее по случаю рождения еще одной дочки.

— Ты, Власий Спиридоныч, долго тут не задерживайся,— бросила она на ходу,— соберу полдничать сейчас.

Власий словно и не расслышал — и без жены знает, долго ли ему тут стоять да когда в дом идти.

— Сказывают, татарин вам, охотникам, полны карманы денег посулил и товаров целыми возами?— обратился он к Степану.— Одурачивает он, нехристь, вашего брата. Ему-то что, ему греха нечего бояться, А вы, точно дети малые, слушаете его, разинув рты. Негоже как-то получается.

Степан не знал, что сказать, и молча стоял, глядя в землю, как провинившийся.

— Никак он уже сговорился с вами?— продолжал Власий.— На непойманных-то зверей?

— Не знаю, Власий Спиридоныч, про то не слыхал,— несмело начал Степан.— А так — был разговор. "Не обижу", говорит...

— А конины отведать не предлагал?— рассердился Власий.— Палкой его надо гнать отсюда! Да и вам следовало бы умнее быть. Поразмыслить прежде, каков купец — свой человек или пришлый. Свой-то всегда помощь окажет, подсобит в случае чего...

— Оно, конечно, всяко бывает,— неопределенно протянул Степан, а про себя подумал: "То-то тебя все кровопийцем величают!"

— Папаня!— послышался вдруг сзади женский голос.— Вы же мне еще никогда ни в чем не отказывали, ведь правда?

Власий сразу подобрел.

— Правду говоришь, Сандра!

— Мне уже скоро в город, а платье я так и не сшила.

— Сшей, дочка, сшей! Зайди в лавку, набери материи, какая тебе понравится, да отдай шить.

Сандра, румяная, как свежая булочка, теперь стояла против отца: узенькое в талии шелковое платьице, белые перчатки до локтя, голубая шляпка, туфельки на высоких каблуках.

"Иначе не скажешь — куколка!"— подумал Власий Спиридонович.

Дочку он любил до безрассудства и ничего не жалел для нее. Он часто бывал в городе, заводил знакомства с людьми "из обчества" и лелеял мечту через дочку породниться с кем-либо из настоящих тузов. И то время уже не за горами — будущей весной Сандра должна окончить гимназию.

— Вы же знаете, папаня, что в нашей лавке нет такой материи, какая мне нужна.

От Степана не укрылось, что глаза купца неожиданно сверкнули злобой, но Власий сумел тут же ее подавить.

— Ты хочешь сказать, дочка, что надо купить у других. За деньги, значит... Ну ладно, ладно,— быстро перебил он сам себя, заметив, что дочь покраснела, смущенная его скупостью,— потом, в избе, поговорим. Зайдем-ка, Степан, с тобой разговор тоже не кончен. Пошли, пошли...

Сандра пропустила их в дом, а сама, увидав приближающуюся Веру, задержалась на ступеньках.

— Ты еще не была у Бикмедова?— спросила она Веру.

— Нет, Сандра, некогда было.

На левой руке Вера несла охапку дров, а в правой у нее было деревянное ведро из-под пойла для телят.

— У него столько товару, столько товару! Даже шелк и крепдешин.

— Чего?— не поняла Вера.

— Креп-де-шин... Есть такая дорогая материя,— пояснила Сандра и вдруг рассмеялась,— А приказчик — ну, настоящий комедиант!

— Что-то я не понимаю,— призналась Вера.

— Меня или комедианта?

— Обеих вас.

Сандра расхохоталась. Вера почувствовала, что эта молодая барыня потешается над ней, над ее домотканой крашениной, над мозолистыми руками, над ее необразованностью. А ведь когда-то они спали в одной постели и теперь, бывает,— за одним столом едят.

— Приказчик, говорю, такой смешной и шустрый, прямо как на шарнирах! Усики русые, волосы ежиком... А глаза! Ты бы видела его глаза! Так и играют... Ты нарочно сходи посмотри.

Сандра стрекозой вспорхнула на крыльцо и уже хотела было войти в дом, но тут заметила батрачку Федору.

— Сейчас твоих земляков видела!— крикнула ей Сандра.

— Моих земляков?— у Федоры радостно блеснули глаза.— Кто ж такие? Где они?

— Как это "кто"?— удивилась Сандра.— Бикмедов и его приказчик. Разве не слыхала?

— А-а-а...— разочарованно протянула Федора.— Об этих слышала. Так ведь они с землячками вроде меня и разговаривать не станут.

— Ты думаешь? Да, возможно...

И Сандра, круто повернувшись на каблучках, вошла в дом.

Еще весной у Федоры было настоящее татарское имя, красивое и звучное — Файруза. Так ее звали и мать, и молодой муж, и соседи. С этим именем она ушла из родного селения, опаленного неистовым зноем.

Когда она нанималась к Сирвойтовым, купчиха быстро оценила внешность татарки. У Файрузы были крепкие икры, крупные руки, широкие плечи и добрые глаза. А Фекле такая и требовалась. Но она поставила условие:

— Нам работниц с некрещеными именами не нужно. Хочешь, мы тебя будем звать Федора? У нас уже жила одна, тоже так звали.

Файруза тогда еще плохо понимала язык коми и больше кивала головой либо произносила одно и то же усвоенное ею выражение:

— И то латно... И то латно...

— Сынишку твоего тоже наречем по-православному,— диктовала Фекла.— Пусть будет Федором. Коротко и красиво: Федорин Федор. А? Еще когда-нибудь спасибо мне за это скажешь.

— И то латно... И то латно...— по-вдовьи смиренно кивала головой Федора.

Тут хочешь не хочешь — на все согласишься. Оказалась она одна-одинешенька, далеко на чужбине. Мать умерла как раз перед тем, как отправиться им в дальний путь. Муж умер уже в дороге. Остался двухлетний сынишка, ради которого она готова была пожертвовать всем на свете.

Федора взяла у Веры ведро.

— Наша барышня скоро в город?— спросила она.

— Да, Федора,— задумчиво сказала Вера и, взглянув на батрачку по-родственному тепло, принялась рассказывать ей, что маленький Федор только что занозил ногу и никому не дает вынуть занозу.

Испуганная мать поставила ведро и бросилась искать сына. А Вера медленно, словно ноги не слушались ее, стала подниматься по ступенькам старого крыльца. Ей вдруг почему-то очень захотелось поплакать.

5

После того как Власий ушел, Лыско еще долго жаловался Илье: то поскулит, то сбегает на дорогу и полает в ту сторону, куда ушел злой человек, а потом снова вернется во двор.

Илья, как мог, успокаивал собаку:

— Не надо было ему под ноги попадаться. Тебе бы посторониться немного. Он ведь, знаешь, какой! Пнет — не заметит, даст щелчка — не спросит... Видишь, вон к тебе твой Катшыс бежит, он тебя лучше поймет.

Катшыс, молодой широкогрудый кобель в черных подпалинах, сохранил еще щенячьи повадки. Сегодня он с самого утра гонялся вместе с мальчишками за белками.

"Что тут случилось?— сразу насторожился Катшыс и, подбежав к Лыско, деловито обнюхал его.— Тебя кто-то обидел? Ты на кого-то сердит? Кто такой? Подать мне его сюда! Я ему всю шерсть выдеру!"

Катшыс был не по возрасту силен и зубаст. А у собак закон такой: кто посильнее да позубастее, тот и верховодит всеми.

Лыско еще не успел пожаловаться, а Катшыс уже рванулся на дорогу, и было слышно, как он там сразу накинулся на первую попавшуюся собаку. Тогда Лыско поспешил ему на помощь.

— Ну и чудилы!— покачал головой Илья и вошел в дом.

Изба Ошлаповых внутри ничем не отличалась от соседских. Из сеней сначала попадаешь под полати. Добрую половину этой части избы занимает большая печь, сбитая из глины. По бокам, вымазанным белой глиной, припечки, где обычно сушатся портянки и рукавицы. Тут же висит рабочая одежда. В переднем углу, под божницей, стоит стол. Над окнами длинные полки, где хранится всякая нужная по хозяйству мелочь, что всегда должна быть под рукой.

Марфа уже успела причесаться и теперь хлопотала у печи. Увидев Илью, она выпрямилась.

— Отец-то где? Полдничать давно пора.

— На него сегодня спрос,— остановился Илья в дверях, ведущих в другую комнату.— Видала, как обхаживают? Татарин наказал к нему прийти, а Власий — тот даже сам пожаловал. Так и велел передать: своими, мол, ногами дорогу мерил...

— Скажи, какую милость оказал! Из золота у него ноги, что ли?— ворчала Марфа, но в душе была довольна: не всегда же бедняку кланяться, пусть и богачи немного потревожат себя.

Утренний наряд, в котором Марфа ходила в церковь, уже был заменен на домотканую холстину. Не по росту узкие плечи облегала старая, сшитая в талию кофта. Черные глянцевитые волосы были закручены узлом на затылке. Она и в молодости не отличалась красотой, а бедность, частые роды и болезни детей — из девятерых выжили только двое — не сделали ее краше.

Илья вышел из соседней комнаты, сел в переднем углу и взялся было за рыболовную сеть, которую они с отцом вязали вместе, с разных концов. Но уже через несколько минут он оставил это занятие. Ильи решил почистить пищали, но вычистил только одну и тоже бросил. Так он брался то за одно, то за другое дело, но все у него не клеилось.

"Что это с ним сегодня?"— подумала Марфа, однако ничего сыну не сказала.

Да Илья и сам не мог бы толком объяснить, что с ним происходит. Он только чувствовал, как непривычно ноет у него сердце, будто кто-то его ласкает, но жесткими руками.

Отец пришел уже под вечер. Он молча разделся и залез на печь отдохнуть.

— Что ж про товары не расскажешь, Степан?— зажигая лучину, спросила Марфа.

Степан вроде что-то ответил, но она не расслышала, а переспросить не посмела. Не слепая, видит, что муж не в духе.

Илья тоже не стал тревожить отца и вместо расспросов снова взялся за сеть.

— Да что это с вами с обоими стряслось?— не выдержала наконец Марфа.— Целый день не емши, а с ужином не торопите.

Она постелила на стол белую скатерть, принесла хлеб и ложки.

— Степан, а Степан! Мы с Ильей ужинать садимся. Спустись-ка, не то отстанешь!

И по тому, как Степан нехотя слез с печи, как молча нарезал хлеб, можло было заключить, что его, а значит и всю семью, постигло какое-то горе.

Ели скучно. У Ошлаповых в доме такая безмолвная трапеза случалась лишь в голодуху, когда, как говорится, нечего держать в левой руке, либо уж если пропадала лошадь или корова. Но в подобных случаях о напасти знали все, и от этого было легче. Теперь же о беде знал только хозяин. Знал и не говорил.

Вот он кашлянул, повернулся к светцу и поменял лучину, хотя старая еще не догорела.

— Был у Власия,— начал Степан,— сговорился отдать ему Илью тоже. Вдвоем с Михаилом они быстрее зарок отработают. До охоты надо освободиться от этого дьявола. К покрову оба дома будут.

Все трое положили ложки и почти голодными встали из-за стола.

Убирая посуду, Марфа печально напомнила:

— Ты же собирался до начала охоты пашни прибавить. Да и луг...

— Ладно,— хмуро отозвался Степан,— тебя не спросили!

Марфа понимала, что он сам на себя досадует, и не стала больше ему докучать.

Но потому ли досадовал на себя Степан, что пришлось и Илью в батраки отдать? Это ли печалило его? Если бы только в том было дело, он, как и всегда по вечерам, наверно, сел бы вязать сеть. А тут по-другому вышло. Вместо работы Степан пододвинул светец поближе к столу и тем дал понять жене, что хочет лечь.

Не все рассказал Степан. Горевал он потому, что из-за проклятых богачей пришлось ему покривить душой, изменить своему слову и дать такие обещания, которым противилась его натура. Прожив на земле более пятидесяти лет, Степан не помнил случая, чтобы слово у него расходилось с делом. Сказано — сделано! А сегодня? Сначала он посулил продать свою будущую пушнину Бикмедову. Но потом зашел к Сирвойтову — и все обернулось по-иному.

— Вот что,— сказал ему Власий.— Если хочешь, чтобы твои сыновья у меня только до покрова работали, придется вам троим все, что напромышляете, продать мне. Мы с тобой для памяти кабалу составим и руку к ней приложим. Без того не дам согласия отпустить Михаила к покрову.

Долго чесал голову Степан, все прикидывал, как ему решить. Но пришлось принять условие — другого выхода не было,— в конце концов он приложил большой палец к составленной Власием бумаге, и теперь это обстоятельство не давало ему покоя.

Марфа постелила Степану на полу, а сама отошла к печи мыть посуду. Степан улегся, но долго еще слышал, как жена тайком плачет за печью, жалея сыновей.

Илья тем временем молча обувался на приступочке. В другое время отец обязательно ему сказал бы: чего, мол, парень, спать не ложишься, завтра ведь разбужу раненько. А тут встал из-за стола и сам предложил:

— Сходил бы, что ли, на посиделки. Вон сапоги, под лавкой....

Жаль было Степану отдавать любимого сына на чужие хлеба, потому-то он так до сих пор и не спросил Илью, хочет ли он в батраки пойти. И только когда Илья уже собрался уходить, Степан заметил:

— Что же ты, сынок, слова не вымолвишь? Я ведь хочу, как лучше...

И тут Илье вдруг стало совестно оттого, что он все это время молчал. Не потому, конечно, молчал, что нечего было сказать. Нет, он-то хорошо понимал, что отец поступил правильно — только так и можно избавить брата от кабалы. Но он не решался открыто сказать об этом по той же причине, по какой не мог сегодня ни сеть вязать, ни ружье чистить. Мешала та самая тревога на сердце, которая овладела им после встречи с Верой. Пойти к Власию в работники — значит ежедневно видеть ее, говорить с ней. И если прямо сказать отцу: я, мол, согласен,— он, конечно же, подумает: "Еще бы не согласен, когда там девки такие пригожие!"

Илья нарочно собирался медленно, не торопясь.

— Вот ведь ты какой!— снова заговорил Степан. Илья взялся за дверную скобу и глянул на отца.

— Как велишь, так и будет,— отозвался он.— Работы я не боюсь, а Мишку высвободить непременно надо.

И, не ожидая ответа, вышел.

На улице было совсем темно. Остро пахла стареющая трава. Где-то брехали собаки. В нижнем конце села мычала разлученная с теленком корова. Кое-где из окон пробивался слабый свет.

Илья направился в сторону церкви — уж, наверно, парни и девки сейчас там, вьются возле торговли Бикмедова. Вечернее время и без того молодежи принадлежит, а в темноте к тому же и выменять в лавке удобно заветную вещицу, не привлекая посторонних глаз, из-под полы, чтоб не стыдно было. Ведь купец все возьмет: и пеньку, и лен, и щетину, и прошлогодние беличьи шкурки, и опойки, и пудовик овса или жита — все что угодно, лишь бы за полцены посчитать. Конечно, не всем была нужда сторониться людей — у богатых сынков и так деньги водились. Вот и сейчас они уже уплетали калачи, жевали пряники, щелкали орехи и попыхивали папиросками.

Торговали оба — Бикмедов и Баринов. В нос Илье ударили запахи разнообразных товаров. Тонкий запах фабричной мануфактуры пробивался сквозь вонь трески, мята пряников спорила с запахом рогожи, табачный дым смешивался с угаром от коптящих под потолком ламп.

У порога возился с парнями Михаил. Илья протиснулся к прилавку и сразу встретился глазами с Максимом Бариновым.

— Тебе что?

— Мне?— Илья с непривычки даже опешил.— Погоди, пригляжу...

Сам Бикмедов отмерял кому-то ситец. Железный аршин мелькал у него в руках, словно игрушка, а ситец он рвал с таким треском, будто это была сухая кожа.

— Ну что ж, выбирай,— бросил Максим.— Сукно дорогое имеется, шелк, батист, чертова кожа, перстни, бусы, кресты, гребенки. Есть льняное масло, толокно...

Приказчик Бикмедова действительно двигался, как на шарнирах, то к одному подскочит, то к другому. Его густые, словно сплошной покров, стриженные ежиком волосы и тонко закрученные усики так и мелькали за прилавком.

В глазах Максима, пожалуй, ничего особенного не было, разве что они быстро меняли выражение: с девушками становились обманчиво ласковыми, с парнями — нахальными.

Покупали с ленцой, многие будто чего-то ждали, но от прилавка не отходили.

— Торопитесь, люди добрые, спешите купить!— приговаривал неугомонный Баринов.— Сегодня, ради почину, цены сбавлены, до завтра кое-что и разберут, не останется... Вот тебе, любушка-голубушка, шелк для вышивания, вот коклюшки — кружева плести, вот ленты разноцветные!..

Илья давно уже приметил эти ленты. Пестрыми кистями они свисали по краю полок. Он даже приглядел себе алую, самую красивую из всех. Но как же купишь ее при всем честном народе? Да и на что купить, когда в кармане ни гроша?

— Охотник?— вдруг спросил у него Баринов.— Можно и в долг. Потом белками заплатишь...

Сердце у Ильи тревожно забилось, он почувствовал, что краснеет.

Бикмедов подошел к приказчику и что-то шепнул ему. Тот метнулся в предпечье и через, мгновенье появился снова.

— Ну как, прошлогоднюю игру не забыли?— обратился он ко всем, потрясая связкой баранок.

— Давай, давай, веселей будет!

— Бревно тащить? Это можно...

— Ну-ка, посередке, разойдись!

— Баранки даровые, а со лбами ничего не случится...

Баринов сел на прилавок и подвесил к нему снаружи связку баранок.

— Начинайте!— командовал он.— Тащить бревна будем поперек настила. За десять плах одна баранка. Только уж так нажимать, чтоб всем слышно было!

Кое-кто пытался поторговаться, рассчитывая на поддержку остальных:

— Одной баранки вроде маловато, братцы. Гляньте, какой пол грязный!

— Да и плахи у дяди Алексея, считай, по десять вершков в ширину.

— Десять не десять, а по восемь наверняка будет.

— Ну уж ладно... Кто посильнее нажмет, тому и прибавить можно. А кто с одного раза кожу со лба сдерет, тому сразу три баранки дам.

Игра больше походила на издевательство. Надо было, колотя лбом об пол, промерить помещение вдоль или поперек, чтобы гремело, будто бревно тащат!

Ясное дело, что тут расчет был на безденежных — баранок-то всем хочется отведать.

— Ну, кто начнет? Чего замешкались! Давай, Михаил, открывай дорогу. Авось твоему лбу ничего не сделается.

— Верно, Мишка, не зевай. Даровыми баранками полакомишься.

Михаила втолкнули в круг. Для виду он отпирался, но, по всему судя, готов был начать игру. Для чего-то он засучил рукава своего старенького пиджака, затем сорвал с головы картуз с давно треснувшим козырьком и, как тряпку, швырнул его на пол.

— Начнем, коли так!

Илья видел, как брат нагнулся. Затем в наступившей тишине послышалось дробное постукивание лба об пол.

— Слабо нажимаешь, слабо!

— И впрямь... Ты не бойся мозги-то растрясти.

— Вот так штука! Ха-ха-ха!

— Молодец, Мишка!

— Так, так! Жми крепче!..

Илье стало стыдно за брата, и он отвернулся к прилавку. Воспользовавшись удобным случаем, девки, то одна, то другая, украдкой что-то покупали. Бикмедов торопливо отпускал им товар.

— Тебе что?— внезапно наклонился он к Илье.

— Ленту мне. Алую,— шепнул он купцу.— Два аршина. В долг... В другой раз беличьими шкурками расплачусь.

— Имя, фамилия?

Илья назвал себя. И тут же у него в руке оказался маленький бумажный сверточек. Ни одна душа не видела, что он купил, и это было самое главное.

А посреди избы шумели и гоготали парни.

— По очереди, по очереди! Баранок всем хочется!

— Эй, Баринов! Порядок бы надо навести!

— Да замолчите вы, довольно галдеть!

Илья решил немного потолкаться среди парней, только для того, чтобы потом уйти незамеченным.

Теперь бревна тащил кто-то другой, а Михаил стоял в первом ряду и с гордостью уплетал даровые баранки. Вдруг чья-то рука потянула его из круга, он наклонил голову, с кем-то пошептался и вышел из избы.

Илье это показалось странным. Вскоре и он вышел на улицу. Возле избы, на углу, мелькали людские тени. Илья направился было в ту сторону, но тени тотчас исчезли за оградой.

"Ну и пусть себе прячутся, мне-то что",— подумал Илья и еще крепче сжал в кулаке покупку, чтобы, чего доброго, не потерять ее.

Назавтра по всему селу разнеслась весть, что ночью кто-то изрезал бикмедовскую сбрую. Целых два дня Белоштык занимался расследованием, но так и не обнаружил виновных.

6

Долго в этом году тянулась осень — теплое, ясное бабье лето. Уже закончили малую молотьбу, выкопали картошку, расстелили на покосах тресту прошлогоднего льна, убрали коноплю. Разве что остались еще в земле брюква-галанка, капуста да в лесу, на подсеках, сладкая репа — эти овощи быстрее всего растут именно в осенние темные ночи. Пусть вызревают, пусть наливаются,— ведь по средам и пятницам, не говоря уже о больших постах, народ только ими и кормится. Уж хозяева не дадут им угодить под снег — как зяблик начнет накликать холод, так все будет убрано, ни один кочан не пропадет.

Теперь люди все свободное время занимались сбором грибов и ягод. Уродилось их в этом году видимо-невидимо. Даже у Марфы, хоть и одна женщина в семье, собралось припасов на всю зиму. В житнице висели мешки с сушеной черемухой и черникой, грибов было насушено и засолено больше, чем когда-либо. И таких северных лакомств, как малина и морошка, вдоволь припасла Марфа к праздникам.

— Вот и славно, вот и ладно!— не раз говорила Марфа соседкам.— Небось наша зима да весна, как прожорливые коровы, все перемелют.

— Перемелют, Марфа, как есть все перемелют,— соглашались с ней бабы.— Нынешняя осень, слава богу, пришла что твой корабль, полный разного добра. Видать, пророк Илья не зря гремел с ранней весны по самую осень. Нечасто, родненькие, такой урожайный год выдается.

А Степан точно соперничал с женой — котомку за котомкой тащил с дичью, возвращаясь домой с лесной тропы.

Хороша была у Степана тропа, по самым выгодным местам проходила: по берегам болот да речек, по редколесью на взгорках,— как раз там, где дичи больше всего водится. Теперешний охотник хитер на всякие ловушки, а хорошая тропа — сплошная ловушка, протянувшаяся по лесу на двадцать — тридцать верст, на целый день обхода.

Вспорхнет где-нибудь рябчик, опустится возле кривых коряг поклевать мелкой гальки на зиму — глядь, перед ним раздольное гуменце, тут ему и порезвиться. А гуменце-то это разделено,перегородкой пополам, и сделан в перегородке той узенький проход, где и поставлен силок. Побегает рябчик с одной стороны, захочется ему на другую — тут в силок и угодит.

Вот ходит по земле глухарь. У старых глухарей перья седые, а весит такой глухарь с полпуда и больше, иного даже крылья с трудом держат. Вот он ковыляет по земле, а соображения ни на грош — и не заметит, как в силок попался.

Другое дело — тетерев. Его в силок не заманишь, у него глаза, как говорится, с развилкой. Но охотник и тетерева проведет. Для этого он устраивает ловушку — слопец. Над продолговатым гуменцем приподняты с одного конца два нетолстых кряжа. Подходит к такому слопцу тетерев и видит — под нависшими кряжами земля свежая, так и тянет его туда потрепыхаться. Заходит он под настороженные кряжи, наступает на планочки — они и срываются, а кряжи давят птицу.

Или скачет зайчик в осеннюю ночь. Встречается ему на пути завал, нарочно сделанный по бокам слопца. Походит он вдоль завала, понюхает и увидит под кряжами проход. Захочет перебраться на ту сторону и... даже пикнуть не успеет.

Слопцом не то что тетерок и зайчишек, даже лисиц и медвежат придавить можно. А таких слопцов у Степана было устроено около двух сотен. Поперек лесных речек понаставлены у него слопушки на норок, в самых темных чащобах — проскоки на куниц, возле лесных зародов — силковые сети на горностаев.

Но самую большую выгоду принесла все же Власию Сирвойтову погожая осень. Он словно оседлал это бабье лето и извлекал теперь пользу из чего только мог. То и дело Власий созывал людей на помощь — либо корчевать пни под пашню, либо ровнять кочковатые луга, либо сенокос расширять. И уж больно дешево ему это обходилось! Выставит две-три четверти вина, а польза огромная. К тому же и должников у него много было. По весенней бескормице к нему народ валом валил сенцом разжиться. С мольбой, словно взывая к богу, за одну охапку сена рядились отработать в страду по два, по три дня.

Вчера Сирвойтов снова объявил помочь. Правда, на этот раз людей собралось мало, да и сделали немного. Но, как человек расчетливый, Власий не хотел прослыть скупцом, всех напоил вдосталь: пусть помнят его щедрость — на будущее пригодится. Многие у него и заночевали.

Илья тоже напился до бесчувствия. Проснулся он наутро и увидал, что лежит под лавкой. Солому, которой вчера устлали пол, точно в ступе истолкли. Видно, порядком повозились. У порога лежал Михаил, возле ножки стола — Петрован. Положив голову к нему на ноги, храпел Митрий, один из сыновей Расова.

Илья не спешил подняться. Ему хотелось вспомнить, что же было вчера вечером. Голову ломило, думалось с трудом, но он восстановил в памяти все.

С работы пришли уже в потемках. Только успели раздеться, как хозяйка, тетка Фекла, стала торопить своих батраков — Веру, Федору, Мишку и его, Илью, с ужином.

Натаскали в старую избу соломы, чтобы не поцарапать крашеные полы, самовары поставили, столы приготовили. Тут и помочане стали подходить — уже успели помыться да принарядиться. После помочи народ всегда на угощение являлся как на праздник.

Вдруг тетка Фекла кликнула Илью во вторую комнату. А там оказался сам Власий Спиридонович — в жилетке поверх кумачовой рубахи, волосы церковным маслом смазаны, лицо так и лоснится. По всему видно — выпил малость.

— Ну, Илья,— сказал он,— пора начинать. Вот тебе водка, наливай прямо из четверти. Эту опорожнишь, другую возьмешь, вон они стоят.

Это было полной неожиданностью, Власий доверил угощение ему, простому батраку. Илья даже растерялся. А Власий будто того и ждал:

— Ты людей на помочь водил да на работу ставил заместо хозяина, значит, тебе и угощением командовать. А трудился ты, сказывали, достойно.— Он налил Илье полный стакан водки и поощрительно добавил:— Люблю я таких, что за работу обеими руками берутся.

Прежде Илье почти не приходилось пить, и невдомек ему было, что может сделать с человеком стакан водки на голодный желудок. Он опрокинул стакан, взял в руки четверть и вместе с хозяином вышел к людям.

Власий объявил народу, что вечер у него занят и что распоряжаться за ужином он поручает Илье Ошлапову. А помочанам только того и хотелось — без Власия они сами себе хозяевами будут.

Илья стал обносить людей вином. Вскоре все помочане вокруг него стали будто на одно лицо, голоса их слились в общими гул, каждый о чем-то рассказывал, не слушая другого.

— Нет, уж сначала сам выпей, Илья,— говорили ему.— Со мной ты еще не пил. Так, браток, не пойдёт...

Илья и людей потчевал и сам понемногу выпивал — без того нельзя. А тело становилось все легче, и откуда-то появилось столько силы, что впору было выйти сейчас на улицу, ухватиться за венец да и приподнять избу целиком.

Он еще помнит, как вынес из другой комнаты вторую четверть, но кто-то ее, кажется, у него отобрал. Потом заиграла гармошка, и он подошел к Вере и нечаянно вышиб у нее из рук тарелки с ложками...

"Ну и дела!.."— мысленно произнес Илья, вспомнив о тарелках, и осторожно вылез из-под лавки.

Тут замычал Михаил. Еще под хмелем, он, видимо, звал мать, но получалось у него невнятное "ам". Илья передразнил брата, протер ладонью запотевшее стекло и сел у окна.

Утро выдалось морозное, с инеем. На церковном кресте играл отблеск зари, над колокольней кружилась большая стая галок.

Тихонько вошла Вера. Она обвела глазами избу и покачала головой.

Илья громко зевнул.

— Что, спать хочется?— спросила Вера. Илья обернулся.

— Как раз тебя-то мне и надо!— обрадовался он и робко спросил:— Дрались?

— Нет. Драться уже моченьки ни у кого не было. Порвали друг у друга рубахи — только и всего...

— А я?

Вера подошла к нему.

— Знатный сокол, раньше всех захмелел.

— Ну, и что было?

Илье хотелось знать все, даже то, о чем он боялся спросить прямо.

— Для начала две тарелки у меня из рук выбил — да вдребезги... Погоди ужо, купчиха теперь такое запоет — добром от нее не отвяжешься.

Пристыженный парень отвернулся и снова стал смотреть в окно.

— Расскажи все, что было,— не оборачиваясь, попросил он.

Но Вера молчала. Казалось, все ее внимание поглощено какой-то пылинкой на рукаве. И только когда Илья, не выдержав, взглянул на нее, она пристально посмотрела ему в глаза:

— Не верю я пьяным словам... Да ты и не помнишь, наверно...

Илья понял. Видно, он предлагал вчера Вере алую ленту, да только на словах.

Однако продолжить разговор им не удалось — вошла сама хозяйка.

— Вот где ты пропадаешь!— прямо с порога набросилась Фекла на Веру.— Что, не видишь, какой срам на полу? Небось когда кадриль танцуют, тебе приказаний не требуется... Поганка! Глянь, вчера опять две тарелки прахом пустила... А с полом что сделали! Окаянные!

Ее истошный голос разбудил Петрована.

— Это кто там хозяйничает? А?— в шутку произнес он.— Ты бы, тетка Фекла, чем бранить нас, лучще бы опохмелиться поднесла.

— У-у, пьяницы!— презрительно протянула Фекла, но все же вынесла из соседней комнаты сороковку.

— Вот это другое дело!— обрадовался Петрован.— Слова твои хоть и поганые, а сердце не совсем еще обледенело.

И впрямь, ругань тетки Феклы мало кем принималась всерьез. Она и сама это знала, а потому не рассердилась на Петрована.

— Ты пей да зубы не скаль,— отмахнулась от него Фекла.— А вы,— обратилась она к Илье и Вере,— от нечего делать сходили бы в лес за свежей брусникой.

Михаил тоже проснулся и смотрел на всех с таким видом, будто никак не мог понять, о чем идет речь. Как только Фекла вышла, он снова закрыл глаза.

Петрован блаженно провел рукой по могучей, словно колокол, груди, потом потрогал свою негнущуюся шею.

— Ох, и хорошо-о-о!— протянул он.— Недаром говорится: "С вечера хоть голову вином мой, но уж рюмочку на утро обязательно припаси..." А ты, Илья, не примешь лекарство-то?

— Может, через полгода и смогу поднести к губам, а сейчас даже тошно смотреть, как ты пьешь.

— Тогда буди Митрия. Одному мне столько нельзя. Некогда пьянствовать.

Митрий, молодой парень, лицом похожий на отца, Алексея Расова, приподнялся было, но тут же снова уронил голову.

— Не тревожь, и так башка трещит...

Илья и Вера шли полем. Оба они были в белых холщовых шабурах4. За спиной — берестяные пестери, в руках — набирушки.

Утренний морозец слегка пощипывал ноздри, румянил лица. В лесу чья-то собака звонко облаивала белку. Скоро подадут голоса и другие собаки, хотя ни один охотник не подойдет к ним, потому что белка еще негодна для промысла.

С пашни, что протянулась по опушке, поднялись журавли и, курлыча, полетели на юг.

— Счастливые!— позавидовала журавлям Вера.— Летят, когда захотят и куда понравится. А мы тут живем... В яме родились, так в ней состаримся и помрем.

Илья с недоумением посмотрел на нее.

— И давно тебе это взбрело в голову?— насмешливо произнес он.

— Ты про что?— не поняла Вера.

— Про твою зависть к журавлям,— пояснил Илья, и тут же ему стало совестно: зачем насмешничать, если он и сам иной раз о том же думает...

Разве земля ограничивается селом Важгорт? Когда он был еще мальчонкой и учился в школе, учитель рассказывал им про моря и океаны, про степи и пустыни, про высокие горы и глубокие пропасти. Он говорил, что на земле живут разные люди и даже у одних кожа желтая, у других черная. Не довелось ему, крестьянскому сыну, поучиться больше четырех лет. А ведь сколько бы можно еще узнать!

И, чтобы Вера не подумала о нем плохо, Илья добавил:

— Если бы человеку крылья, тогда, конечно, и разговор был бы другой... Эх! И отчего это у бога так заведено, что одному быстрые ноги и нюх дадены, другому— умение говорить и думать, а иным — большая сила да острые когти либо могучие крылья?.. Всем понемножку, будто поскупился бог. А по-моему, так надо было все одному дать. Пусть бы бегал, как быстроногий олень, летал, как ястреб, боролся, как медведь, думал, как старый колдун, а жизнь бы любил так же горячо, как любит удалой молодец свою милую.

Вера улыбнулась.

— А ты почем знаешь, как любит удалой молодец свою милую?

— Так, полагаю,— весело ответил Илья и рассмеялся.— Сердце-то у меня не сушеная репа.

— А я-то думала, как раз такое...

На этих словах разговор вдруг прервался. Позавидовав журавлям, Вера думала лишь о том, что никто не волен над ними командовать и потешаться, как над ней, и что трудно удержать их, если им тут не понравилось, а разговор неожиданно принял совсем другой оборот.

Они уже давно шли по лесной тропе.

Лес точно дремал. Прозрачный воздух казался уснувшим. Шаги их гулко раздавались в тишине. Где-то вдалеке горели кумачом гроздья рябины. Из ельника доносились голоса клестов, то и дело с шумом взлетали испуганные тетерки и рябчики.

— Эх, ружье прихватить бы!— снова заговорил Илья.

— Конечно, надо было... А ты меня еще долго собираешься водить?

— Теперь близко, Вера, совсем уже близко. Покажу тебе такое местечко, куда еще ни одна душа по ягоды не ходила. Там брусника такая крупная — что твоя клюква, а вкусная, как малина. Про это урочище только мы с отцом и знаем. Каждый год собираем там, только чуть позднее, уже перед снегом, чтобы совсем спелая была.

— Вот ведь ты какой!— пошутила Вера.— Хочешь потайное местечко чужому открыть... А что, если отец узнает?

— А я ему сам скажу: показал, мол, своему человеку. Ясно тебе?

Вера не отозвалась. Она не решалась поверить, что Илья в самом деле любит ее, боялась, что этой любви кто-то помешает.

Последние дни Вера только и жила мыслями об Илье. Он был для нее не просто парнем, которого можно любить или не любить,— в его характере она угадывала нечто такое, что, по всей вероятности, свойственно доброму брату. И когда Илья стал батрачить у Сирвойтова, Вера вдруг почувствовала такую радость жизни и такую боязнь чего-то неизвестного, что все остальное потеряло для нее значение.

...Вот, к примеру, вчерашний спор мог причинить Илье много неприятностей. Пьяные мужики завели разговор о том, как нехорошо получилось, что кто-то попортил сбрую на бикмедовских конях, и давай распекать молодых, сваливая вину на них.

— Никогда еще не было у нас такого сраму!

— Теперешняя молодежь не только что отца с матерью не стыдится, а бога не боится!

Теперь Илья уже ничего этого не помнил, но вчера он здорово осерчал.

— Вы всю молодежь в одну кучу не валите!— крикнул он.— Виноваты тут не все парни. А вот некоторые, может, и в самом деле повиниться должны!

Кое-кто, наверно, заметил, что при этом у Михаила округлились глаза и он поспешил отойти в сторонку. Тут к Илье бросился Кондратий, тоже видно, напуганный.

— Ты сегодня хватил лишнего,— стал он по-доброму уговаривать Илью,— а пьяному о таких делах не гоже болтать.

Илья зачем-то подставил Кондратию грудь.

— На, ударь! Или боишься меня? Ну, бей!.. Вера успела что-то шепнуть Митрию, и он встал между Ильей и Кондратием.

— Ну, уж драться-то не следует,— сказал Митрий и обнял Илью.

Илья взглянул на добродушное лицо Митрия и успокоился.

— Это верно, драться не следует,— согласился он.— Но и позорить всех парней тоже не годится. По справедливости судить надо, вот что!

Но ведь, по правде сказать, оттого, что кто-то попортил сбрую на бикмедовских конях, ни у кого голова не болела. Купцу ничего не стоило приобрести новую. Пусть уж так оно и будет, если все обошлось без особого шума и наказаний. Сегодня это — пустые пересуды, завтра — одни воспоминания, а послезавтра и вовсе все позабудется. Головешки после пожара сами гаснут.

Илья не стал рассказывать, как в тот вечер товарищи таинственно вызвали Мишку из лавки, как потом в темноте возле избы Расова мелькали чьи-то тени. Баловство, конечно, на их совести. Но ведь сам-то Илья никого не поймал с поличным, все это только его предположения. Потому и в волостном управлении, когда его в числе других вызвали туда, он сказал приставу, что ничего не видел и не слышал...

Они шли по лесу, и вдруг Вера спросила:

— Что это ты вчера так выставлялся перед Кондратием?

— Кто? Я?— удивленно произнес Илья.— Ей-богу, не помню. А что?

— Да так просто, не стоит слова тратить.— И она заговорила о другом:— Пора бы уж собирать, видишь, какие крупные ягоды попадаются.

— Еще одну речушку перейдем и начнем собирать.

Заповедное место, куда Илья привел Веру, оказалось небольшим мысом, поросшим по кромке болота вековыми соснами. Среди белого ягеля и брусничника лежали поваленные ветром огромные стволы. Повсюду торчали коряги. Брусники здесь было столько, что хоть лопатой загребай.

Илья и Вера повесили свои пестери на сломанную сосну и принялись за дело. Они даже костер не развели — низкое солнце стало понемногу пригревать. После заморозков брусника была настолько мягкой и сладкой, что ее хотелось собирать без конца.

Глухо шумели сосны. Со стороны болота то и дело доносился тонкий посвист рябчиков. Где-то монотонно лаял бурундук. В небе неутомимо кружил ястреб-канюк и печально кричал, будто канючил у кого-то дождичка. Но все эти голоса как бы поглощались старческими вздохами девственного леса, невольно располагавшими к раздумью.

Да, вот сейчас Илья наполнит первую набирушку, вернется к пестерям, кликнет Веру и заведет разговор о том, о чем не сумел толком сказать ей вчера. Да, он снова будет предлагать ей алую ленту.

"Но с чего начать, какие тут слова подойдут? Ох ты, сердце мое, кабы ты само разговаривало!"Может, так начать:

"Скажи мне, Вера, видел нас кто вчера, когда я предлагал тебе подарок? Почему ты положила его обратно мне в карман? Я ведь купил-то его трезвым. Тебе, для тебя одной. Вот он. Бери..."

Вера, наверно, покраснеет и скажет совсем не то, что у нее на душе:

"Я ведь девка одинокая, сам знаешь. Видно, потому и надумал посмеяться надо мной, что некому меня защитить. Нет, не возьму я от тебя подарок, не хочу быть обузой тебе, да и себя обманывать не стану. А ты найдешь жену побогаче да с хорошей родней..."

"Неужели так и скажет?— думает Илья и чувствует, как у него от волнения посасывает под ложечкой.— Не может она так сказать, не может! Я ведь знаю — любит она меня!"

Но он все-таки возражает ей, где-то в самых сокровенных уголках своей души, в самых глубинах сердца находит он слова:

"Послушай, Вера! Да если бы такая девка, как ты, да в шелку выросла, так ведь наш брат и подумать о ней не посмел бы. Она бы, знаешь, как высоко вознеслась, так, что и не достать из наших-то ружьишек. Да и не нужно мне таких, они мне не пара. Сдается мне, они в большинстве никчемный народ, не приучены ни к работе, ни к трудной жизни нашей. Нет, не обманываю я тебя, Вера. Сама потом увидишь..."

Тут Вера может так сказать:

"Тебе-то я верю, Илья, но ведь есть отец и мать. Что-то они на это скажут? А ведь родительская воля не прясло, чтобы перескочить, где захочешь. Упрутся — и все тут".

"Помолчи, Вера, помолчи,— мысленно отвечает ей Илья.— Родители у меня добрые, родному сыну худого не пожелают".

Набирушка у него уже наполнилась. Но, оказывается, Вера опередила его, и, когда он подошел к пестерям, она была уже там.

— А ты, парень, горазд ягоды собирать!— удивилась она.— Женщинам не уступишь. Да смотри-ка, какие у него крупные!

Брусника и в самом деле переливалась разными оттенками кумача.

Илья заглянул в набирушку Веры и совсем по-мальчишески улыбнулся.

— У меня хороша ягода, но не краше твоей. У тебя вон и соринки не найдешь.

— Сор не смола, не прилипает,— в свою очередь улыбнулась Вера и повернула разговор на другое.— Дай-ка пестерь, сначала твой наполним.

— Ладно, коли так,— подал Илья ей пестерь.— Мой так мой.— Ему было приятно это предложение, и он шутливо добавил:— Авось хозяйка не будет спрашивать, в каком пестере чья брусника.

— Может, и не будет. Мы сегодня столько принесем, что, глядишь, еще спасибо нам скажет.

— Спа-си-бо?— протянул Илья.— Ишь чего захотела! Сама скажи спасибо, если не заругается, а только так пожурит: мол, вот, сходили да принесли, а не то весь день лодырничали бы...

— Верно, так и скажет,— рассмеялась девушка.— И еще добавит: "Жрать-то ведь сами будете".

Здесь, в уединении, можно было сколько угодно потешаться над жадной купчихой, не боясь посторонних ушей. Но осенний день короток, а Вере хотелось и в самом деле собрать ягод столько, чтобы тяжело было нести. И она заторопилась.

— На обратном пути будем болтать. Ладно?

Илья почесал затылок. Только он собрался заговорить о главном, а тут вон оно что! Просто смешно — неужто Вера так и не помянет больше об алой ленте? Неужто ей это безразлично? Илья никак не мог понять ее.

"Алӧй лента" танцевально-песенная композиция ансамбля "Асъя Кыа", апрель 2012.

Но на самом деле все было по-другому. Вера только и думала об Илье и о ленте, которую он предлагал ей вчера вечером. Ведь принять от парня подарок — значит признать его женихом, выбрать его себе на всю жизнь. Этому неписаному закону коми следуют спокон веку. Однако и другой закон есть — воля, а то и прихоть родителей. Что будет, если она целиком доверится Илье, а его родители не примут того в расчет? Куда тогда деваться бедной девушке?

Вера привычно обирала кустики брусники и не заметила, как под ее пальцами красные ягодки стали отдавать влажным блеском. Да, девушка плакала. Она уже не в силах была трезво рассуждать о том, что будет, если она примет ленту, и не придется ли ей потом каяться, когда злые люди нарушат их любовь. Непреоборимая сила влекла Веру к Илье, и девушка была не в состоянии противиться ей.

Илья отошел в сторону болота. Он собирал ягоды, все время ощущая у себя за пазухой завернутый в тряпицу маленький комочек, который словно жег ему грудь. Сколько раз ему хотелось извлечь этот комочек на свет и, убедившись в том, что там действйтельно хранится алая лента, снова спрятать его за пазуху.

Вдруг где-то поблизости хрустнула ветка. Илья оглянулся. За стволами деревьев мелькнуло что-то темное, Илья еще не успел сообразить, в чем дело, как почувствовал, что у него под шапкой зашевелились волосы.

Медведица!.. Она на секунду подняла голову, понюхала воздух и снова принялась есть бруснику. Возле нее вертелся медвежонок.

Илья укрылся за корягой, а потом, стараясь остаться незамеченным, поспешил к Вере.

Девушка задрожала, когда увидала крадущегося к ней Илью, и хотела что-то сказать, но он сделал ей знак — молчи, мол. И, подойдя, шепнул:

— Не пугайся, Вера, там медведица с медвежонком...

Вера вскрикнула и прижалась к Илье, не в силах сдержать дрожь.

— Ты что, боишься, на нас бросится?— обдал ее горячим дыханием Илья.— Нет, зубы тупы. Прошел медвежий срок. Только к Семенову дню, когда они свадьбы справляют, медведь может загрызть человека. Тогда трое суток, сказывают, бог не охраняет людей от медведей... Смотри, к нам идут! Медвежонок, видать, прошлогодний. Эх, хороша бы шапка вышла — крепкая да красивая!

Вера еще теснее прижалась к Илье.

— Она злая, когда с мевежонком. Может искусать...

— Да мы ведь тоже не мертвые. У нас топор с собой и нож.

Илья слегка отодвинулся от Веры, быстро развязал ремень, поправил шабур и снова опоясался.

— Топор там лежит, возле пестерей, сбегай украдкой.

Но внимание Веры отвлек лежавший на земле тряпичный сверточек.

— Видно, ты обронил...

Она нагнулась, подняла сверток, а Илья настолько растерялся, что чуть не вырвал его у нее из рук. Но тут же лицо у него просветлело.

— Это тебе... То, что вчера давал... Бери.

Вера поняла, что это шелковая лента, и вовсе смутилась.

— Погоди, Илья... Как же мне быть?..

Но где тут было раздумывать, когда дорога каждая минута.

— Возьми, говорю,— настаивал Илья.— За пазуху сунь.

Стоя в замешательстве, Вера видела, как он осторожно, словно рысь, бежал к пестерям. Вот он схватил топор и так же быстро вернулся обратно.


Медведь и росомаха,
Коми национальный музей, Сыктывкар.

— Думаешь, медведицы испугаюсь? Думаешь, не прогоню ее?

Вера хотела было остановить его, но он уже двинулся в сторону болота.

Очевидно, медведица услыхала их голоса. Она беспокойно озиралась, привстав на задние лапы. Теперь Вера увидела ее.

Илья, слегка согнувшись, быстро приближался к ней.

Зверь зафыркал. И тут Илья закричал на весь лес:

— Ах ты, леший!

Медведица снова привстала на задние лапы, потом бросилась к медвежонку, шлепнула его лапой, чтобы он побыстрее убирался в болото, и ринулась на Илью.

Вера озиралась, выискивая, что бы такое схватить для защиты. Но все получилось само собой. Тряпица развязалась, и в руке у нее мелькнула лента, слепя глаза полыхающим алым цветом.

В то же мгновение над Ильей сверкнул топор. Но медведица, двигаясь легко, словно тень, махнула лапой и едва не вышибла топор у него из рук, только когти ее царапнули по коре сосны. Илья замер. Перед ним блеснули молочно-белые зубы разъяренного зверя, чья пасть горела зловещим оскалом, а глаза налились кровью.

Опытные охотники говорят, что в такой момент самое важное — не пятиться от зверя. Илья снова замахнулся топором, да мимо — медведица увернулась за дерево, нелепо покрутилась там и вдруг злобно плюнула в Илью.

- А-а! Боишься?!— закричал он.

Будто в ответ, медведица оглушительно рявкнула. Она, казалось, стала еще проворней, приплясывала перед Ильей, плевалась и отчаянно ревела. Илья знал, что она будет вертеться перед ним, пока детеныш ее не уйдет подальше. Но он понял также, что хватить ее сейчас топором было бы безрассудно — раненый зверь уже ни с чем не посчитается.

Вдруг медведица испуганно мотнула головой, громко фыркнула и отступила от Ильи. И сразу до него донесся пронзительный голос Веры:

— Спалю-ю-ю! Спалю-ю-ю!..

Илья обернулся, и в глаза ему ударило мелькавшее среди деревьев алое пламя. Вера бежала к нему, и в руке у нее огненным мечом развевалась лента.

— Пали ее!— бросился вслед за медведицей Илья.— Пали-и-и!..

Но медведица уже пустилась наутек, и теперь перед ним лишь мелькал ее зад. Алую ленту она приняла за огонь, а огня, как известно, боятся все звери.

Вскоре Илья и Вера вернулись к пестерям и развели костер. Они чувствовали себя счастливыми. В их отношениях произошел такой важный, такой значительный сдвиг, что обычные слова уже не могли передать всю меру их восторга, они смеялись, вспоминая медведицу, испугавшуюся простой ленты.

— Первое дело — не робеть!— убежденно говорил Илья.— Труса и шелудивая собака покусает.

— А ты заметил, что у нее передняя лапа кривая?

— Ну да? Вот уж не заметил!— удивился Илья.

— Правду говорю. Совсем кривая.

— Значит, медведица с приметой... Какая же — правая, левая?

Вера задумалась.

— Что-то не соображу... И впрямь, какая же у нее лапа кривая, а? Ей-богу, не могу вспомнить!

И они снова захохотали.

Уже под вечер Илья и Вера покинули лесной холм. Они набрали так много брусники, что с трудом тащили пестери.


Примечания :
1. Яраны — ненцы.
2. Оклупень — бревно, укладываемое по коньку крыши, поверх тесин.
3. Перевод стихов М.Светловой.
4. Шабур — верхняя летняя одежда из холста.

Конец главы "Богатое лето". См. далее главы Пӧкрӧв лун - вӧралысьяслӧн праздник, Кык вок - кык друг
Василий Юхнин

*   *   *

"Алӧй лента" триллер Коми КВН педкӧдчӧм. "Лючки ладнӧ" команда, 25.04.2014.

Реклама Google: