Komi Zyrians Traditional Culture

КОМИ КУЛЬТУРА ГРАММАТИКА СЛОВАРИ ЛИТЕРАТУРА МУЗЫКА ТЕАТР ЭТНОГРАФИЯ ФОТОАРХИВ КНИГИ

Автобиографический очерк И.Г.Коюшева
охватывает период его деятельности в составе
партийного и советского руководства Коми
Республики, и проведенное им время в сталин-
cких лагерях. В подготовке рукописи воспоми-
наний к изданию помощь автору оказал
историк А.А.Попов.

Коюшев Иван Григорьевич (1901—1993)

См. статья "И.Г.Коюшев - третий автономист".

"Родники пармы", 1993, стр.150-160.

Иван Григорьевич Коюшев: Сквозь годы испытаний
· Автобиографический очерк, продолжение.

Продолжение. См. начало очерка.

*   *   *

Летом 1935 г. я срочно был вызван в крайком ВКП(б). Меня, председателя Коми облисполкома, члена, крайкома партии и президиума крайисполкома, нередко вызывали в краевой центр. У нас уже действовала авиалиния Сыктывкар — Архангельск.

Вызов меня не обеспокоил.

В крайкоме помощник секретаря сказал: "Завтра бюро крайкома. Там будет обсуждаться ваше личное дело". На мой вопрос: "Какое "дело?" — последовал короткий ответ: "Там скажут". Вот те и на! Что за личное "дело"? Весь вечер и всю ночь продумал. Ничего не надумал. На другой день пошел на заседание бюро крайкома. Председательствовал Конторин.

Слово предоставляется инспектору КрайКК-РКИ: "КрайКК-РКИ изучила биографию И.Г.Коюшева и установила, что он является неисправимым "националистом", выступал против включения Коми области в состав Северного края, после включения ведет себя недисциплинированно, не выполняет директив и указаний крайкома, высмеивает краевых руководителей..." "Предлагается исключить его из партии!".

Это для меня было так неожиданно, так ошеломило, что не запомнил, выступал ли еще кто и что говорил и как проходило голосование. Положил на стол Конторина партбилет и вышел. Потом говорили, что в тот день исключили не одного меня. А некоторых даже арестовали.

За год до этого, летом 1934 г., у меня была большая стычка с Конториным. Видимо, с того времени целый год он готовился к расправе со мной. Дело было в следующем. В лето 1934 г., и особенно под осень, из-за погодных условий очень туго шел сплав леса по Вычегде. Я и секретарь обкома ВКП(б) А.А.Семичев объезжали на катере сплавные участки и оперативно на месте устраняли все встречавшиеся помехи. Но в одном мы были бессильны. У сплавконторы образовалась трехмесячная задолженность сплавщикам по зарплате. В столовых их кормили по талонам в счет зарплаты, и на руки они уже три месяца денег не получали. А у них семьи, ждут денег.

Вопрос о ликвидации задолженности можно разрешить только при помощи крайкома и крайисполкома. Мы с Семичевым вызвали к прямому проводу секретаря крайкома Иванова, но его не оказалось на месте и к аппарату подошел второй секретарь Конторин. Состоялся следующий разговор. Семичев: "Тов. Конторин! Мы с Коюшевым просим крайком и крайисполком воздействовать на "Северосплав", чтобы он ликвидировал свою задолженность по зарплате сплавщикам, работающим в Коми области". Конторин: "Ты, Семичев, тряпка, а не секретарь. Ты подпеваешь националисту Коюшеву и кулакам. Они все время жалуются".

Семичев: "Нет, Дмитрий Алексеевич! Я сам только что со сплава. Там на самом деле уже три месяца не платили зарплату сплавщикам. Кулаки, конечно, пользуются этим. Мы сами даем им в руки козырь. Надо ликвидировать задолженность". Конторин: "У "Северосплава" нет денег. Если ты настоящий большевик, ты и без денег справишься со сплавом".

Когда мы вышли из конторы, Семичев таким многоэтажным матом выругался, что я опешил, не мог даже предположить, что он так может ругаться. Малость успокоившись, подытожил: "Ну и говори с таким... Ведь попадаются на такие ответственные посты безответственные карьеристы-чинуши".

Посоветовавшиь с членами бюро обкома и президиума облисполкома, Семичев попросил меня съездить в Москву и разрешить вопрос о ликвидации задолженности "Северосплава" по зарплате в Наркомлесе и Совнаркоме. Я, как член ЦИК СССР, имел право беспрепятственного входа к любому начальству, вплоть до наркома. Поэтому на срочные и важные дела снаряжали меня.

В Наркомлесе наркома Лобова не было, замещал его мой старый знакомый и тезка Рудиков Иван Григорьевич, не раз бывавший в Сыктывкаре. Узнав, в чем дело, он тотчас же позвал своих финансистов, поговорил с ними, и в тот же день на Коми контору "Севлесосплава" было переведено 3 млн. руб. для ликвидации задолженности по зарплате сплавщикам. Коми обком и облисполком были довольны. Сплавщики тоже.

Но гром и молнии метал Конторин. Требовал сурового наказания Коюшева за анархизм и национализм, игнорирование краевого руководства, непосредственное обращение в центральные органы через голову крайкома и крайисполкома. Но тогда его не поддержали. А в 1935 г. обстановка изменилась, ему в руки дали вожжи и он развернулся. Старые коммунисты потом в 1963 г. мне рассказывали, как он бушевал в период культа Сталина в 1936—1937 гг. Помогая НКВД истреблять областной партийный актив, в 1937 г. на некоторое время стал первым секретарем Севкрайкома ВКП(б), а в конце года сам был обвинен, в чем обвинял до этого многих безвинных коммунистов и вместе с ними расстрелян...

После моего исключения из партии я поехал в Москву в ЦКК, объяснил всю подоплеку событий. Но там не решились отменить решение Севкрайбюро ВКП(б) об исключении, хотя и приписали: "сроком на один год". М. Ф. Шкирятов, руководивший работой ЦКК и хорошо знавший меня, не стал ставить вопрос о пересмотре моего дела, но написал письмо секретарю Горьковского обкома партии, чтобы тот взял меня под свое покровительство.

Так я со всей своей семьей оказался в Горьковской области в поселке Правдинск, где находился Балахнинский целлюлозно-бумажный комбинат. Мне поручили руководство жилищно-коммунальным отделом этого комбината. А в 1937 г. меня перевели на ту же должность на Красновишерский целлюлозно-бумажный комбинат в Пермской области, построенный силами заключенных НКВД, но еще не укомплектованный кадрами.

См. Справка НКВД о вскрытой и ликвидированной контрреволюционной организации в Коми АССР, 1938 год.

И вот... 20 августа 1937 г. в 2 часа ночи меня вызывают к директору. В чем дело? Если какая авария, обычно звонили по телефону. Захожу в кабинет директора, а там вместо него в кресле сидит уполномоченный НКВД, а около него два солдата. Меня обыскивают и объявляют, что я арестован.

Всю ночь я не смыкал глаз. Еще и года не прошло, как была принята новая Конституция. Я, как пропагандист, бывший член ЦИК СССР, на собраниях рабочих и служащих разъяснял содержание Конституции, рассказывал о победе социализма в СССР, о дальнейших перспективах социалистического строительства, о правах и обязанностях граждан СССР.

Утром узнал, что в ту ночь был арестован весь партийный актив Чердынского района. Их погрузили на грузовик и под конвоем увезли в Свердловскую тюрьму НКВД.

Меня отдельно посадили в легковую машину и увезли туда же. Посадили во внутреннюю тюрьму НКВД с одним молодым человеком. Он представился как работник печати, рассказал, что массовые аресты руководящих партийных и советских работников идут по всему Советскому Союзу. Никто не может объяснить, чем это вызвано. В Свердловской области тоже арестованы все руководящие работники области, городов и районов. Говорят, что секретарь Свердловского обкома ВКП(б) Кабаков расстрелян.

Второй секретарь, узнав об этом, сам застрелился в своем служебном кабинете, председатель облисполкома Головин после ареста сразу ослеп от нервного потрясения.

Примерно через месяц меня перевезли в знаменитую Екатеринбургскую пересыльную тюрьму, где я оказался в одной камере с главным инженером Уралмаша Клодтом. Это был старый дореволюционный инженер. Его особое совещание НКВД заочно осудило на 10 лет. По его словам, весь руководящий состав Уралмаша арестован, директор расстрелян. В эту тюрьму, говорил он, сажают только осужденных. Значит ты, говорит он мне, тоже осужден заочно. Будут этапом отправлять к месту отбытия наказания, тогда объявят, кем, когда и на сколько осужден. Под нами в камере сидели женщины. По словам надзирателей, это были жены расстрелянных. Днем они пели жуткие песни.

И вот пришла ночь, когда надзиратели скомандовали: "Собраться с вещами и выходить в коридор". Во дворе тюрьмы уйма народу. Выстраивают и ведут на вокзал.

Кругом конвоиры с собаками. Сажают в вагоны с решетками и везут в Кировскую тюрьму. Одновременно поезда с заключенными прибывают из Ленинграда. В среде ленинградцев много военных в шинелях.

Они рассказывают об ужасах, которые там творятся. Говорят, арестовывают комсостав Красной Армии, начиная с маршалов, а также руководителей партийных и советских органов. Всех нас везут на строительство железной дороги Котлас — Воркута.

В Котласе, при посадке заключенных в баржи, меня отводят в сторону и объявляют, что я попал в этот этап ошибочно, меня надо доставить в Сыктывкар. Под конвоем повезли меня в Мураши. А оттуда в сопровождении милиционеров от сельсовета к сельсовету пешком 360 километров.

Уже почти три месяца прошло со дня моего ареста. Уже ноябрь. Слякоть и снег. А я в летнем пальто и в кепке. Ботинки совсем развалились. На ночлегах ко мне приходят сельские активисты, приносят не только еду, но часто и водку, чтобы обогреть. Сочувствуют и рассказывают о том, что в Сыктывкаре уже всех руководителей арестовали и выслали в лагеря, также и районных активистов и сельских тоже. По ночам арестовывают и увозят в Сыктывкар в тюрьму лучших людей. В Ношуле, пока я спал, неизвестные доброжелатели починили мне ботинки и принесли теплую рубашку, рукавицы и теплые носки.

В Сыктывкаре поместили в общую тюрьму. В общей камере сидели уже осужденные, ожидающие отправки в лагеря. Мое появление среди них было сенсацией. Наперебой мне рассказывали, кто арестован, кто осужден и кто уже отправлен в лагерь.

Репрессированы не только руководители Коми АССР и районов, но и врачи, учителя, все коми писатели во главе с Виктором Савиным.

Через некоторое время перевели меня во внутреннюю тюрьму НКВД, в подвал вместе с бывшим наркомом земледелия Коми АССР И.К.Фоминым в одну камеру.

Он мне разъяснил обстановку: "В НКВД Коми АССР то ли по указанию сверху, то ли по своей инициативе, сфабриковали две так называемые контрреволюционные организации — правобухаринскую, куда записали актив русской национальности и некоторых коми, возглавляемую секретарем обкома ВКП(б) Семичевым, и буржуазно-националистическую, куда записали активных коммунистов коми национальности.

Здесь уже сидел один из "националистов" и говорил, что вождем той организации решили сделать тебя".

И вот я у следователя Петухова. Он зачитывает обвинение: статья уголовного кодекса РСФСР 58-я, пункты — шпионаж, террор, подготовка вооруженного восстания для отделения Коми от СССР в самостоятельное государство, антисовесткая агитация и еще что-то, всего шесть пунктов. Я ошеломлен. Такая злобная клевета! А Петухов показывает мне толстую папку, набитую бумагами, и говрит: "Отпираться бесполезно, только себя замучить. Нам известна вся ваша контрреволюционная деятельность. Здесь десятки показаний членов вашей контрреволюционной буржуазно-националистической организации, прошедших через наши руки и осужденных. Они честно сознались и подтвердили все предъявленные им обвинения и то, что вы были лидером этой организации. Дело это уже изучено и оформлено. Тут есть письма и открытки Василия Лыткина, который под видом научной командировки ездил в Венгрию и Финляндию и по вашему поручению устанавливал связи с тамошними фашистами. Он пишет, что его хорошо приняли. А разве фашисты примут хорошо советского человека.

Я пытаюсь объяснить, что этот Лыткин (Илля Вась) мой друг и это обычная переписка друзей... Петухов перебивает: "Да, да. Вы друзья. Члены одной контрреволюционной организации. Он ваш посланец, в Хельсинки договаривался, как Коми край присоединить к Финляндии. НКВД не проведешь. Мы вас разоблачили. Отрицать и отпираться бесполезно. Кто чистосердечно признается, трму делаем снисхождение, сохраняем жизнь, а кто отпирается, тому даем "вышку" (то есть расстрел). Максим Горький сказал: "Если враг не сдается, его уничтожают".

Так начался длительный кошмар, который назывался следствием. Ночью допрос, днем спать не дают, охранники смотрят в гглазок в дверях и грубо будят, если задремал или заснул. Каждый допрос начинается одинаково: "Если сегодня не сознаешься, больше не будем церемониться и отправим на луну" (то есть расстреляем). Сообщили, что бывший председатель Коми облплана М.П.Минин не выдержал пыток и скончался на следствии.

Петухову не удалось заставить меня "сознаться" в контрреволюционной деятельности. Начал терзать меня следователь Голубев. Посадит на низенькую табуретку, чтобы неудобно было сидеть, приставит револьвер к виску и кричит: "Признайся, собака, пока не застрелил. Попал к нам, не вырвешься из ежовых рукавиц" (фамилия наркомвнудел — Ежов). Так изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц.

Никакие объяснения не слушают. Только требуют признания. Я настолько истощен, что ничего не стал соображать. И стал молчать, ждать конца. Смерть не стала страшить, она стала желательна.

Как-то несколько дней не вызывали. Потом повели к наркому Ковалеву. Там же сидел Андреев, его заместитель. "Почему на следствии перестали разговаривать? Молчите, как глухонемой?",— спрашивает Ковалев. Отвечаю: "А с кем я там буду разговаривать? Следователь на меня все время кричит, угрожает "вышкой", меня не слушает. С кем же я буду разговаривать? Расстреляйте, если на это получили право. Отправляйте в лагерь, если есть у вас какие-то основания, или отпустите, если нет оснований".

Опять пауза на несколько дней. Потом опять новый следователь. Галишевский, поляк, бывший уполномоченный НКВД по Сыктывдинскому району, знакомый, с которым у меня были самые лучшие, можно сказать, дружеские отношения в мою бытность председателем облисполкома. Галишевский был смущен: "Никак не думал, что когда-нибудь мы встретимся в таких условиях. Я знаю, что вы не контрреволюционер, но мне поручено вести следствие и оформить на вас материал для суда. Пусть этот разговор будет между нами. Надеюсь, вы меня не выдадите? Если я откажусь от ведения следствия, то это будет делать другой. Вы познакомились с Петуховым и Голубевым. У нас есть следователи еще более свирепые. Но я составлю материал так, что вы получите минимальный срок. Рассчитывать, что вас отсюда выпустят чистым, не приходится. Уже год вас держали, что-нибудь припишут и осудят".—"Давайте, оформляйте, пока я не сошел с ума. Или расстрел или лагерь. Замучили меня ваши предшественники".

Галишевский "оформил" дело. Я подписал, и Коми НКВД послало его в Ленинградский военный трибунал. Вскоре оттуда вернули, ввиду необоснованности обвинения.

Послали "дело" на особое совещание при НКВД СССР. И оттуда вернули по тем же мотивам. После отказа судить в двух инстанциях ввиду необоснованности, по нормальной логике, дело должно было быть прекращено и меня должны были освободить.

Новый следователь, сменивший Галишевского, Александров, хотя и не грубил и не угрожал расстрелом, твердо заявил, что кто был арестован НКВД, того чистым не принято выпускать: "Вам было предъявлено шесть пунктов тяжкого обвинения, пять из них выпали как недоказанные, но один пункт остался — антисоветская агитация. В этом мы можем обвинить любого, кого прикажет начальство. Вы выступали против Северного края, критиковали секретарей крайкома С.А.Бергавинова и Д.А.Конторина". Тогда еще ни я, ни следователь не знали, что те были расстреляны как враги народа.

И вот 4 марта 1939 г. состоялась инсценировка закрытого заседания Верхсуда Коми АССР. Всё было заранее подготовлено и решено. Свидетели Ф.Г.Тараканов и А.Н.Надеев подтвердили свои ложные показания. Д.А.Батиев отказался от своих показаний, заявив, что они ложны, что его насильно заставили их подписать. Так этот Шемякин суд осудил меня на 8 лет в лагеря НКВД. Я обжаловал приговор, но Верховный суд РСФСР отклонил мою жалобу. Написал письма И.В.Сталину и М.И.Калинину. Ответа от них не получил.

В Верхне-Човской колонии заключенных, куда меня отправили после суда, встретил коми писателя Вениамина Тимофеевича Чисталева (Тима Вень) и коми ученого-лингвиста Василия Александровича Молодцова. С последним произошел такой разговор:

— Василий Александрович! Здравствуйте, дорогой! Как сюда попали?

— Засудили на три года за "национализм". Когда проводили латинизацию коми алфавита, я выступал против. Следователь говорит, что латинский шрифт интернациональный. Кто против этого шрифта, тот "националист". Вот и получил три года. А вас за что?

— Меня за то, что проводил латинизацию коми алфавита. Правда, не по своей воле. Было решение высших органов — в целях удешевления печатной продукции в автономных областях и республиках, где до революции не было своей письменности, ввести единый латинизированный алфавит.

При ВЦИК была создана комиссия по латинизации алфавитов. В той комиссии членом был и наш коми представитель Минин Михаил Петрович. И эта комиссия не разрешала отливать свои шрифты. Поневоле приходилось заказывать латинизированный.

— Ну и что вам говорил следователь?

— Он говорил, что я "националист" и вводил латинизированный алфавит, чтобы оторвать коми народ от русского.

— И на сколько вас осудили?

— На 8 лет.

— Почему так много?

— Мне за латинизацию дали 3 года и еще 5 добавили за то, что я выступал против включения Коми автономной области в состав Северного края.

— Странно! Кто против латинизации,- судят, кто за латинизацию — тоже.

В колонии мы составили звено по изготовлению клепки (дощечек) для ящичной тары. Бывший Вологодский епископ Николай находился в Сыктыкаре и его тоже посадили в колонию. Он подносил материал.

Я был станочником и резал, а В.А.Молодцов и В.Т.Чисталев сортировали и укладывали эти дощечки в штабеля. Работали мы в захудалом сарайчике, несколько месяцев на сквозняке. Сначала заболел В.А.Молодцов и помер. Потом заболел В.Т.Чисталев, уложили его в больницу, и он тоже помер. На их место дали мне других укладчиков. Но и я заболел крупозным воспалением легких. Тоже уложили в больницу с температурой выше 40 градусов. Рядом со мной лежал шофер, здоровый на вид парень Молчанов, тоже с воспалением легких. Его унесли, сказали: помер. Сквозь сон слышу: "Этот тоже кончается. Не доживет до утра". Это голос врача Даниловой. Другой голос мужской: "Я его знаю. Вместе учились". Потом меня куда-то перетащили. Сделали укол. И дальше провал, ничего не помню.

Потом, через несколько дней, когда я пришел в сознание, узнал, что сотворилось чудо. Мне оставалось жизни несколько часов. В это время пришел в больницу врач Митюшев Иван Васильевич, чтобы от Даниловой принять больницу. Но увидел меня и приемку прекратил. Отложил на завтра и взялся меня лечить. Когда я стал поправляться, Митюшев обо всем этом рассказал сам: "Если бы я попал в больницу не в тот день, а на другой, было бы уже поздно. Мое несчастье стало для тебя счастьем".

Он рассказал, как попал в колонию. По специальности он хирург. При операциях сильно волновался и, чтобы успокоиться, малость выпивал. И потом это вошло в привычку. И запил. Несколько дней не выходил на работу. За это осудили на год.

После того как я поправился и выписали меня из больницы, назначили нормировщиком мебельной мастерской. Заведовал мастерской Бердников, бывший заведующий Айкинской ремесленной школы. Когда в колонии заключенных накопилось слишком много, всех здоровых в конце 1939 г. отправили в Усть-вымьлаг. Попал туда и я.

Работал сначала возчиком, потом рубщиком на пару с крестьянином из села Керчомья Усть-Куломского района Напалковым Николаем. По его словам, он был осужден за то, что выступал против коллективизации.

Следователь говорил ему, что он "сер" (эсер). Мы оба выросли в лесу, дело было привычное, норму рубки перевыполняли, получали лучшее питание и одежду. Поэтому и выжили.

С нами вместе был бывший второй секретарь Московского горкома ВКП(б), бывший второй секретарь ЦК ВАКСМ, бывший начальник штаба особой Дальневосточной армии, а в гражданскую войну командир 10-й стрелковой дивизии, освобождавшей Крымский полуостров от Врангеля Богомяков Михаил Николаевич. И много таких "бывших" партийных и военных работников. Мало кто из них выжил...

...После выхода из лагеря я поехал в Сыктывкар и зашел к управляющему "Комилесом" Саватееву. Он знал, что я был организатором "Комилеса" и первым его управляющим. Он предложил мне должность начальника планового отдела треста. Но эта работа меня не устраивала. Мне нужна была временная работа, пока не разыщу свою семью. У меня не было переписки с семьей и я не знал, где она находится.

Поехал к себе на родину в Корткеросский район и поступил в леспромхоз бухгалтером. Вскоре узнал адрес семьи. Семьи заключенных преследовали, сильно их притесняли. Жена Ф.И.Булышева публично отказалась от своего мужа, чтобы спасти себя и детей. Моя жена Ольга Георгиевна, в прошлом активная комсомолка, была уверена, что рано или поздно правда восторжествует и меня реабилитируют. Чтобы спастись от преследователей, она уволилась с Красновишерского комбината и, не оставив своего адреса, уехала на Украину, в Житомирскую область на Малинскую бумажную фабрику.

8 июня 1947 г. я выехал к семье и после девяти лет разлуки встретился с ней живой и почти здоровой. Понятно, какая это была радость. Поступил я на Малинскую фабрику старшим рабочим тарного цеха.

Своя корова. Свой огород. Началась семейная жизнь. Но продолжалась она недолго.

В начале 1950 г. меня снова арестовали. Увезли в Житомир и посадили в тюрьму.

Берия дал распоряжение: тех коммунистов, которые не погибли в лагерях, в административном порядке выселить на вечное жительство в дальние районы Сибири и Казахстана. В Житомирской области было порядочно таких. Всех повезли в Киевскую тюрьму. А оттуда — целый поезд в Новосибирск. Часть привезенных с Украины заключенных, куда попал и я, увезли в Михайловский леспромхоз в качестве постоянного кадра этого предприятия. Работал в этом леспромхозе рабочим-лесорубом, потом кассиром.

12 августа 1954 г. ночью приходит ко мне работник НКВД и объявляет, что я полностью реабилитирован, восстановлен во всех правах и могу завтра же в райотделе НКВД получить паспорт и ехать куда угодно или оставаться здесь по вольному найму.

Пока я находился в ссылке, семья моя вернулась в Правдинск. Мое возвращение в Правдинск через 17 лет было большим сюрпризом. Все знакомые считали меня погибшим. Оказывается, после того, как уехал оттуда в Красновишерск, за одну ночь НКВД арестовало около 60 человек руководящего состава, в их числе директора комбината с женой, и никто из них не вернулся. Я оказался единственным, вернувшимся "с того света" живым.

В феврале 1956 г. состоялся XX съезд партии, который осудил культ Сталина.

Специальная комиссия ЦК КПСС во главе с первым секретарем Горьковского обкома ВКП(б) Н. Г. Игнатовым рассмотрела мое лично дело. Председатель комиссии партийного контроля, ветеран партии Николаева сказала: "Я ознакомилась с делом. Он обвиняется в "буржуазном национализме".

Ему ставили в вину, что он выступал против включения Коми области в состав Северного края с центром в Архангельске. Дело о "контрреволюционной буржуазно-националистической организации в Коми АССР", лидером которой якобы был тов. Коюшев, было сфабриковано Коми НКВД". Н. Г. Игнатов подвел итог: "Я тоже просмотрел "дело" тов. Коюшева. Убедился, что "дело" сфабриковано. Никак нельзя считать преступлением, да к тому же уголовным, его протесты против включения Коми области в состав Северного края. Помню, тогда были ликвидированы губернии Пермская, Вятская (Кировская), Брянская, Челябинская, Вологодская и другие. И все губкомы и губисполкомы протестовали. И никого за это не привлекали к ответственности. И они оказались правы. Все эти искусственно созданные области и края оказались не жизненны и распались, в том числе и Северный край. Опасения товарища Коюшева оправдались: Строительство целлюлозно-бумажного комбината и 8-рамного лесопильного завода, предусмотренное пятилетним планом, было сорвано, было прекращено строительство железной дороги Пинюг — Сыктывкар, жизненно важной для Коми автономной области".

С высказанными соображениями Николаевой и Игнатова согласился и представитель комитета партийного контроля при ЦК КПСС. Так я был реабилитирован полностью.

См. "И.Г.Коюшев - третий автономист" статья Н.Митюшевой.

Реклама Google: