Komi Zyrians Traditional Culture

КОМИ КУЛЬТУРА ГРАММАТИКА СЛОВАРИ ЛИТЕРАТУРА МУЗЫКА ТЕАТР ЭТНОГРАФИЯ ФОТОАРХИВ КНИГИ

Питирим Сорокин    статьи по этнографии коми-зырян

рассказ  РЫТ-ПУКАЛÖМ  (1910)

in 1917

см. также видео Фольклорный ансамбль "Пелысь Мольяс" концерт 6 ноября 2009, танцевальная постановка Коми традиционные молодежные игры, танцы, песни и частушки QuickTime Movie видео (mov 34Mb).

Зима. Вечер. Холодно. Слышно издали, как скрипят полозья и хрустит под ногами снег. Небо светло-голубое. Тысячи звезд переливаются всеми цветами радуги. Месяц застыл от холода, бесшумно и безучастно озирает землю... Снег, снег и снег... Черной лентой на границе неба и земли вырисовывается лес... Темным пятном на искрящемся снеге выделяется забытая Богом деревушка...

Тихо... Изредка залает собака, десятки голосов подхватят лай, нарушат пелену молчания и смолкнут... Снова тихо...

В избе ярко горит лучина... Разноцветными пятнами вырисовывается лица и платья мужиков, баб и молодежи в тумане дыма лучины и махорки. Бабы и девки прядут и шьют. Парни дурят с девицами либо дуются в карты. Мужики степенно лежат на полатях или толкуют о своем житье-бытье. Песня, гармоника, споры, разговоры, дым, возня — все сливается в жизнерадостный концерт... Весело... Загорелась куделя у Лав-Маши... Забегали, засуетились... Загасили... Смех... У Макся-Анны пропало веретено... Нет, да и только. Ищет, просит отдать... Веб хохочут... Оно оказывается за поясом...

Декоративный столб "Коми пословицы и поговорки".  Дерево. Работа Вячеслава Кислова.  Сад скульптуры, Сыктывкар 2008.

"Бубин туз!"— кричит Дорош-Паш, прихлопывая картой карту своего партнера...

— "Эх, ты жизнь моя!

Ясно солнышко.

Светлый ясный день.

Темна ноченька!", — распевает северный Чайбайабос Сашка Вась, подыгрывая на "тальянке".

"Кукурекку!" — неожиданно раздается в избе... Это Онь-Як выворотил шубу наизнанку, засунул ноги в рукава, накрылся ей, приделал с помощью каюки и изображает Шантаклера...

Снова смех...

А маленький Степ-Педь, ухватившись за края полатей, выделывает всевозможные гимнастические фокусы...

"Ах, о чем же ты, красна девица,

Востосковалася, разрыдалася?

И о чем ты льешь слезы чистыя

Ясны глазоньки утираючи?"

— поют девушки. Аккорды, тягучие, как снежная равнина, грустные, как завывание вьюги, и гармоничные, как шелест сосен, всколыхивают дым, наполняют избу и уносятся в чистую морозную даль.

"Злато, серебро, платья цветныя

Уж давно тебе приготовлены...

Так о чем же ты, ясно солнышко,

Пригорюнилось, разрыдалося?..." — подхватывают новые голоса.

Звуки льются мелодичные, грустные и участливо-вопрошающие.

— "Что мне золото, платья цветныя,

Не дадут они счастья, радости...

После месяца, на неделюшке,

Меня выдадут за немилого", - жалуется тоскующая, любящая душа...

— "Вот об этом-то и тоскуя, я

День и ночь не сплю, горемычная...

Не видать уж мне ясна солнышка,

Улетело прочь счастье милое",— объясняет свое горе коллективная душа несчастных, принужденных любить нелюбимых.

Песня заворожила всех... Шум смолк. Степ-Педь и тот перестал кувыркаться на краю полатей, а спокойно лежит на полу, подперши голову руками.

— Аи да девицы, молодцом! Хорошо поете!, — нарушает молчание Лав-Вась — лучший охотник и лучший сказочник в деревне. — Если бы я был Майбыром, то сделал бы вас всех царевнами, ходили бы вы по садику чудесному да ели бы яблочки наливные, попивали бы винцо венгерское, заедали бы пряниками заморскими. Да не Майбыр я, нет у меня яблочков, да отродясь и не едал их. Попросите вон у тетки Ониси ломоть хлеба, оно не хуже пряников-то заморских будет, а потом сходите к ушату и перемочите горло холодненькой водичкой. Винцо хорошее, и пей вволю!,— добродушно шутит он с девицами. Шум и смех слышатся в ответ.

— Дядь Вась, а дядь Вась, расскажи что-нибудь, — пристают девицы и парни.

— Стар я, миляги, стар стал. Грамоте не обучался, откуда же мне знать. А что и знал, — то из ума вышло, — скромничает Вась.

Девицы и парни продолжают приставать...

- Ишь, все бы вам сказки да сказки, все бы царевичей да королевичей подавай, либо лесных да водяных, — шутит он с девицами. - Больно прытки! Не хотите ли Мишку хорошенького... А расскажи вам — сами же домой побоитесь уходить, небось с пареньком в сторонку от страха убежите... Ну, да ладно! Так и быть, побалакаю вам кой про что. Чур! Сидеть и слушать!..

"Трофимыч",  художник Вячеслав Кислов, (1975, Б., смеш.техника), персональная выставка, Сыктывкар 2008.

Начинается литься речь плавная и спокойная, полная образов и вещей, представляющих соединение бытия с небытием.

— Удивительная штука раз со мной, миляги, приключилась... Шел я домой со свадьбы братана. Дело было ночью... Иду себе и попеваю, потому что был навеселе. Дошел благополучно до "Большой Сосны". Хоть и пьян был, а все же подумываю, не привиделось бы что... Сами знаете, больно уж лешие-то любят это место. Думал, думал, а потом вдруг и вспомнил, что на свадьбе шибко я поспорил с Сюзь-Мишем. Хвастался он: "Я, дескать, первый охотник, всех, дескать, за пояс заткну!". Вспомнил я это и начал ругаться. "Пять раз я выходил один на один с медведем. Каждую тропу в лесу знаю, все заговоры на птиц и зверей могу сказать... А ты кто, молокосос! Далеко тебе еще до Лав-Васи. Не только ты, сам леший не потягается со мной!" Иду это я так, чертыхаюсь. Вдруг как налетит на меня что-то, как подхватит меня за шиворот и закружилось, миляги, у меня в голове и в глазах зарябило. И сосны, и дорога, и огороды все заплясали и запрыгали, как белка на ели... Очухался это я, смотрю, что за диво! Как настоящий коршун лечу в воздухе. Да еще как лечу-то! Ни одна галка, ни один ворон не мог бы поспеть за мной... Словно жерди частокола мелькают деревни и села... Боязно к тому же, голова кружится... Ну, носился, носился, долго ли, коротко ли, кто его знает. Только вдруг это просветлело у меня в голове. "А, да это ведь леший меня таскает. Погоди же, брат, сделаю я тебе штуку, живо отпустишь меня". Сунул руку в карман, вынул кисет, сгреб пригоршню махры, да как дуну ему в рожу, слышу, завыл и меня отпустил. Как камень лечу это я вниз. Ну, думаю, конец пришел, расшибусь вдребезги и шабаш... Хвать — ничего. Летел, летел, да и бухнулся в Вычегду. Смотрю, кой черт! Лежу я в канаве около "Большой Сосны", весь мокрый и грязный, словно поросенок... Вот, миляги, какие чудеса бывали с Лав-Васем!

— Ну, брат, ты это больше во сне летал, лежа в канаве, — скептически замечает Микит-Вань.

— Как бы не так... А куда ж бы тогда кисет делся? Чай он не воробей, один не улетел из кармана, — оправдывается рассказчик.

Дым колышется в избе. Лучина то ярко вспыхнет, то снова гаснет...

— А то, миляги, раз случилось со мной еще вот какая штука, — продолжает рассказчик. — Пришел я на охоту. Расставил силки, капканы — все как следует... Выхожу раз это из баньки, пошел обходом, не попал ли рябчик в силок али зверь какой в капкан, смотрю, одного капкана нет... До следам видно, что попал в него волк. Погнался я за ним, что есть мочи... Час бегу, другой бегу — нет зверя, да и только! А след кружит и кружит. Целый день гонялся — ни одного черта не нагнал. Плюнул, выругался и пошел ночевать в баньку. Сварил "пызярок", поужинал и лег спать. Только это стал засыпать, чую, собака моя лает... Кой черт, думаю, тут бродит. Только это подумал, слышу, подошел кто-то к избушке, приставил лыжи к стене и стучится... Вышел в сени и говорю:

— Кто, крещеный?

— Это я — говорит за дверью.

— Кто ты?

— Аль не узнаешь, твой знакомый. Отопри, друг, скорее, а то иззяб я...

А слыхал я, что часто приходит лесной к охотникам и не говорит имени. Нет, думаю, стой, отпирать нельзя.

— Да чего ж ты не отпираешь, не узнал что ли своего зятя, — сердится он.

Слышу, голос как будто и зятя. Но сумление меня взяло большое...

— Скажи, — говорю, — Господи Иисусе Христе, помилуй нас! — а сам крещу двери и себя...

Молчит... Стоял, стоял, ничего не говорит. Тут-то уж я и понял, что это за зять, и давай крестить все утлы, отдушину и оконце... Окрестил все и лег. Испугался я, миляги... Да и как не испугаться, черт-то ведь не зять. Кто знает, что у него на уме-то. Может, хочет он из твоей спины ремни вырезать для подпояски своим лешачатам. Слышу, шуршит он за стенами. Подошел к углу, к отдушине, к окошку и что-то шуркает... Шуркал, шуркал, да как треснет, инда пот прошибло... Завыл это как-то чудно и ушел, видно... А собака заливается так, словно ее десять волков давят. Вышел это я утром, смотрю, нет никаких следов, только словно волчьи лапы наследили по снегу... Пошел по следам, и впрямь волк-то с моим капканом недалеко от избенки лежит. Это его, должно быть, лешак-то и подослал. Ну, а мне-то что, кто бы ни подослал — все равно, взял да и убил... Так-то вот и натянул я нос лешаку-то!..

Народ хохочет.

— А и хитер же ты, Лав-Вась! - умиляется Сень-Вань...

Вошел Лав-Вась в азарт... "Постой-ко, миляги, расскажу я вам быль стародавнюю, не веселую быль, а страшенную; приключилась она уж давным-давно", - плавно и мерно начинает он снова.

— Не было тогда еще церквей и часовен... Верили наши прадеды еще по-старинному. Поклонялись они тогда многим богам, приносили им жертвы в кумирницах. А стояла кумирница в Шойна-ты, посреди лесов густых да большущих... Приносил те жертвы их священник — Пам... Вот нашло раз на деревню несчастье — нет ни белок, ни зверья в лесу... не родится трава на зеленых лугах, а хлеба-то все морозом заморозило. Стали деды наши беспокоиться... как избыть беду великую... И сказал им Пам — слуга богов:

— Рассердились боги все на вас на всех и послали вам несчастье. А избыть его вы можете: принесите жертву Ёну превеликому, не простую жертву, не обычную, а девицу чистую, невинную"...

Испужалися тут наши прадеды, не послушались сначала слов жреца богов... Но беда все лютей да страшнее становилася... И решили жертву принести они... Настрогали палочек одной длины, по числу девиц деревни своей, а одну длиннее изготовили, кто ее возьмет, той и жертвой быть... Собирали всех к Шойна-ты, вынимали тут девицы все по палочке. И попала палочка несчастная молодой девице Югыд Шондi-ныв... Разрыдалась девица несчастная, востосковалась горемычная, жаль ей было с жизнью расставаться, света белаго не видети...

Не хотелось ей расставаться навек со своим любимым Варышем... Но схватили тут ее за белы руки, и связали ее крепко-накрепко, положили на сосновый стол... Во кумирнице огонь горит... Шепчет Пам молитвы-заклинания. Вот поднял он руки к небу синему, заплясал вдруг неистово, зазвенели бубенцы на нем, закружился он волчком лихим, сам кричит чудное и страшенное... И схватил он вдруг большущий нож, поднял быстро и всадил его прямо в сердце Югыд Шондi-ныв. Как выуженная рыба-язь, задрожала Югыд Шондi-ныв, забилась, как голубь раненый, и застыла вдруг недвижимо... Отрубил Пам ей голову, вынул сердце ее, легкие, бросил их он тут в огонь святой, что горел в кумирне Шойна-ты... Не стерпело сердце Варыша, как варыш на птичку, бросился он на старого на Пама тут... Как ударит топором его, так и насмерть Пама уложил совсем. Тут все деды приужаснулись, как пошел он всех богов рубить... Взял он головню с костра того, поджег он шкурки жертвы им, запылала тут кумирня та... Но опомнились тут прадеды, все набросились на Варыша и убили его сразу же... Тело бросили в горюч огонь, и сгорело оно вместе со кумирницей... А потом собрали кости и все сбросали их во Шойна-ты; оттого до сих пор это озеро и зовется трупным озером... Вот, что было уж давным-давно, во старинку в стародавнюю!" — так же мерно кончает рассказчик.

Тихо... Воображение всех еще занято рассказом. Только лучина тихо шипит, да жужжат веретена... Через мгновение снова шум наполняет избу...

Снова льются песни, шутки и аккорды гармоники... Потом снова идет сказка...

А на улице синее небо обнимает землю и недвижно лежит снежная пелена...

Откуда-то несется лай собаки...

Жизнь — сказка!


Примечания:

1. Рассказ впервые был напечатан в газете "Архангельские губернские ведомости", 1910 г. #203.

2. На Коми языке: Рыт-пукалöм — вечерние посиделки, Шойнаты — озеро мертвых, Варыш — ястреб. См. Коми-русский словарь.

ЭТНОГРАФИЯ КОМИ-ЗЫРЯН

Реклама Google: