Komi Zyrians Traditional Culture

КОМИ КУЛЬТУРА ГРАММАТИКА СЛОВАРИ ЛИТЕРАТУРА МУЗЫКА ТЕАТР ЭТНОГРАФИЯ ФОТОАРХИВ КНИГИ

ПЕСНИ–СКАЗКИ · Ю.Г.Рочев, 1976.

Этнография и фольклор Коми,   Труды Института языка, литературы и
истории Коми научного центра УрО АН СССР, Вып. 17, 1976. стр.44–59.


Юрий Рочев в 1978

Разные исследователи вкладывают в этот термин не одинаковый омысл. Он понимается то как вариант прозаической сказки в напевно–ритмической форме1, то как прибаутка, имеющая прямые аналогии или даже только лишь реминисценции с сюжетами традиционных сказок2. В данной статье песни–сказки рассматриваются в более узком значении, как особый жанр коми фольклора, обособившийся и получивший в народном творчестве чрезвычайно широкое распространение. По совокупности признаков они в корне отличаются как от прозаических кумулятивных сказок о животных, так и от прибауток, отталкивающихся от сказочных сюжетов, нет точек соприкосновения у них и с достаточно распространенными у коми вариантами сказок в форме песни. Однако это и не песни. Сами народные исполнители четко улавливают разницу между песней и песней–сказкой. "Мойд, тайö мойд, абу сьыланкыв"3. (Сказка это, сказка, не песня),— подчеркнул информант из села Визинги (Сысольский район).

В записях А.Шегрена, первого исследователя коми фольклора, имеются три песни–сказки. Почти все разбираемые сюжеты представлены в рукописном фонде П.Савваитова — это записи С.Мельникова, А.Попова, которые сопровождены ценными подробностями о бытовании и исполнении этих произведений у коми в начале прошлого века. Пеони–cказки довольно часто публикуются. Они помещены во все основные фольклорные сборники как отечественных, так и зарубежных изданий, как в современные, так и в дореволюционные публикации.

Имея в виду песни–сказки типа "Бобö, бобö, кытчö ветлiн?" (Бобэ, бобэ, куда ходил?), К.Ф.Жаков в статье "О зырянских сказках" писал: "Есть еще зырянские присказки такого рода"... которые "выражают недоверие и скрытность соседа к соседу, что является следствием изолированной охотничьей жизни"4. Несмотря на субъективную трактовку образов, К.Ф.Жаков верно обратил внимание на своеобразие жанра, назвав их присказками. Финский ученый Ю.Вихман произведения этого типа назвал ритмизованными детскими сказками (ritmishe Kindermärchen)5. Однако он объединил их с прибаутками и даже некоторыми песнями, например со свадебной будильной песней "Мурья–Марья, чеччы" (Мурья–Марья, вставай). "В настоящее время эти песни (песни–сказки — Ю.Р.) перешли в число детских прибауток",... писал Ф.Плесовский6. Повествовательными песнями–прибаутками, исполняемыми речитативом, назвал их А.Микушев7. В.Я.Евсеев рассматривает данную группу произведений как колыбельные песни с устойчивым текстом8. С прозаическими сказками, построенными на принципе кумуляции, объединяет их Ф.Плесовский9, Наконец, в сборнике Кондратьевых они названы песнями–сказками10, хотя составители в данном случае не последовательны. Так, они не видят различия между произведениями типа "Бобö" и прибауткой "Зы, зы, ош локтö" (Зы, зы, медведь идет), которая является песенным фрагментом самостоятельной сказки.

Функциональное разнообразие песен–сказок (они поются хором и исполняются в сольном речитативе, предназначены для детей и ими развлекаются взрослые, служат то как колыбельные песни, то как шуточные и т.д.) отмечается А.К.Микушевым11. Уже С.Мельников подметил, что различные сюжеты песен–сказок имеют разное применение в быту. В соответствии с этим он относил те или иные сюжеты к различным жанрам. Так, песню–сказку "Веньö" он отнес к заговору, которым на охоте "некоторые из недоброжелательных товарищей заговаривают поставленные петли"12 друг — друга; "Пан тшын" назвал считалкой (пудъясьсьöм)13. Песня–сказка "Дуда", по замечаниям Мельникова, имела неопределенный характер бытования — то как "прибаутка, которую зарянин рассказывает в дружеской беседе, принимая от хозяина рюмку водки", то как колыбельная, которой "зырянские женщины утешают иногда шлачущих детей"14, а "Джыдж"— игровой детский шуточный рассказ (ворсан висьтавны челядьяс)15.

Таким образом, песни–сказки раньше и до сих пор употребляются с различной бытовой функцией. Очевидно, именно это обстоятельство сыграло решающую роль в том, что эта группа произведений коми фольклора получила столь различную трактовку. Песни–сказки, рассматриваемые нами, — это особый жанр коми фольклора, имеющий устойчивый текст и песенную форму бытования, но содержащий также элементы сказки. В музыкальном отношении они основаны на повторяющихся формульных попевках речитатвно–диалогического склада. По совокупности этих признаков определился и их сюжетный состав. Несмотря на большое количество записей произведений данного типа, обнаружено только семь самостоятельных сюжетов. Для удобства обращения с материалом, мы озаглавливаем их: "Бобö", "Дуда", "Руй", "Веньö", "Джыдж", "Пан тшын", "Кöза", т.е. по имени одного из главных персонажей песни–сказки.

Бобö. Песни–сказки на этот сюжет являются самыми распространенными у коми. Имеющиеся (в настоящее время более ста вариантов (вместе с неопубликованными) записей, это только малая часть выявленного, ибо практически каждый коми помнит ее с детства. Варианты эти иногда значительно расходятся в финальной части, но сюжет сохраняется почти без изменений. Примером основной редакции может служить публикация в КНП до слов: "Кöнi зудйыс?" (Где точильный брусок?)16: у Бобö17 спрашивают, куда он ходил, он отвечает, что к дяде в погреб (чöжö гуö18 — из чожö "дядя по материнской линии" и гу "яма, погреб"), откуда принес хлеб с маслом. Далее в форме вопросов и ответов выясняется, что хлеб с маслом съела черная собака, она застряла в изгороди, (в другой редакции — убежала в лес), изгородь спалил огонь, огонь потушила вода, воду выпил большой бык (или радуга), бык ушел на поле, поле разрыла мышь, мышь попалась в мышеловку, мышеловку разрубил топор, а топор затупил точилыный брусок. На точильном бруске серия вопросов завершается. Далее следует бесконечно варьирующийся финал, который преследует три цели: во–первых, дидактико–воспитательную, приблизительно с таким подтекстом: если хорошо будешь себя вести, получишь хороший подарок, а не будешь слушаться, дадут тебе никуда не годное барахло, например:

...Тэн, Нина, зарниа бöжа чиб,
Тэн, Анна, зарниа бöжа чиб,
А тэныд, Ваньö, кыдз кулиганлы
И сiтöсь бöжа чиб!   (Вымь)
Тебе, Нина, жеребенок с позолоченным хвостом,
Тебе, Анна, жеребенок с нозолоченным хвостом,
А тебе, Ваня, как хулигану,
Жеребенок с запачканным хвостом!

во–вторых, юмористическую, а для этого придумывается как можно более смешной конец19, а в–третьих, то и другое нужно для того, чтобы создать видимость завершенности, чтобы у слушателей не возникло более желание задать новый вопрос. Для этого часто используются мотивы сказок, например: "А кöн нö зудйыс? — Петшöр повстö ёма–баба шыбитöма да кызь вит чаня–вöла ч пызь поим мунöмаöсь. Меным кöть, шуам, да челядьлы Сивко–Буркö, мещанöй Воронко, гырысь керка вывъястi чеччавны, а пöрысьяслы лютик–лётик, лютик–лётик, тоин кока, шердын доддя, идзас заведкаа" ("А где же точильный брусок?20 —Баба–ёма в крапиву бросила и двадцать пять лошадей–жеребят в муку–золу превратили, пробежав. Мне хоть, скажем, и детям Сивку–Бурку, мещаную Воронку, чтобы перескакивать большие дома, а старым — клячу; ноги, как песты, сани, как берестяной лоток, завертка соломенная") (средняя Вычегда).

Ближе всего к основной редакции сюжета "Бобö" находятся варианты этой песни–сказки, записанные по средней и верхней Вычегде. К этой же традиции можно отнести верхнепечоракие варианты "Бобö", правда, в них проявляются локальные особенности, например вместо "петшöр костö шыбитöма" (в Крапиву брошен) —"Печера мöдлапöлö шыбитöма" (На другую сторону Печоры брошен), вместо "Шегйöс помö пуктi (На край полки положил) —"Изки помö пуктi" (На край жерновов положил).

Сысольско–лузские варианты "Бобö" имеют больше разночтений, они иногда контаминируются с другими жанрами фольклора. Бобö иногда заменяют другие действующие лица: руй, чожö–бобö, дуда–буда, пöльö–бобö, кысöй–каньöй. Точильный брусок заменен камнем (из), правда, не всегда. Развитие действия в песне–сказке не всегда завершается точильным бруском (камнем), а и косой, топором и т.п. Вместо сьöд пон "черная собака" выступает сьöд кань "черная кошка" и др.

Вымские варианты очень устойчивы, разночтения в вариантах и контаминации с другими жанрами наблюдаются редко. Действующее лицо обычно бобобö, синоним его дудобö–бобö появляется лишь на границе устойчивых локальных традиций. Здесь в качестве противопоставления черной собаке появляется белая (серая) собака (это противопоставление характерно для ижемской и нижневычегодокой традиций). Она, как правило, убегает в лес, хотя в единичных вариантах так же, как в основной редакции сюжета, речь идет не о лесе, а об изгороди. Воду пьет бык, а не радуга, как в вычегодских вариантах, однако в частных случаях в пограничных зонах, контактных с нижневычегодской традицией, встречается öшка–мöшка "радуга", и тогда появляется понятие небесное поле (ен ыб), куда прячется небесный бык — радуга.

Нижневычегадские варианты тяготеют к верхневычегодским, однако здесь имеется мотив с двумя собаками, черной и белой, неизвестный верхневычегодской традиции. К одной из особенностей можно отнести также исчезновение мотива чожö гу "погреб дяди", некоторые исполнители включают его, некоторые пропускают: нижневычегодский говор не знает слова чожö "дядя".

Самой характерной чертой удорских вариантов "Бобö" является отсутствие самого слова "бобö" в текстах, вместо него фигурируют дудö или реже руй (уй). Хлеб с маслом, принесенный дудö, кладется на джеклöс пом "чурбан", реже на изки пом "край жернова", но никогда на шегйöс пом. На Удоре, в основном по р.Вашке, бытует устойчивая контаминация двух сюжетов "Дуда" и "Бобö" (пространственное расширение этой традиции к верховьям Вашки и на Мезень, очевидно, результат смешения населения). Воду здесь выпивает öш–мöс "бык–корова" либо кöдз öш "кастрированный бык"; а в контаминации — ыджыд, ён, сьöд öш "большой, могучий, черный бык". В контаминации и сюжетная канва несколько видоизменяется: так, отсутствуют мотивы с ыб, шыр, нальк, чер, зуд (поле, мышь, мышеловка, топор, точильный брусок)21.

Ижемские варианты "Бобö" исполняются только в контаминации с "Дуда", как и на Вашке. Больше того, обе контаминации принципиально тождественны, создается впечатление, что они возникли и развились на основе единой традиции.

Сюжет "Бобö" у коми–пермяков почти не отличается от коми–зырянских.

Другим распространенным сюжетом песен–сказок является "Дуда". Она так же, как "Бобö", "Руй", "Пан тшын", построена на серии последовательных вопросов и ответов. Вопросо–ответный тип построения произведений — явление не случайное, связывается с процессом познания. Если в "Бобö" раскрывается причинно–следственная зависимость в пространственном отношении, то в "Дуда" — в целевом, в "Джыдж" — в результативно–следственном, а в "Пан тшын" — в предметно–определительном.

Несколько отличается по форме песня–сказка на сюжет "Веньö" (другая редакция— "Леньö"). Этот сюжет по идейно–целевой установке, по тематической трактовке образов близок к русской детской ритмической сказке "Нет козы с орехами", однако в ее отличительных чертах отчетливо проступает национальное своеобразие этой песни–сказки. Русская сказка построена на чистой кумуляции, по схеме: a, ab, abc, и т.д. Композиция "Веньö" иного рода, схематично ее можно представить так: a, ab, bc, cd и т.д. Кроме того, коми песня–сказка оперирует понятиями и представлениями, свойственными мышлению коми народа. Ясно, что эти представления — результат длительного исторически обусловленного развития, и поэтому логика взаимосвязи явлений, понятная одному народу, не всегда кажется достоверной другому.

Систему сложившихся взглядов, мировоззрение народа нагляднее показать на примере оригинального сюжета. В "Веньö" улитке угрожают веревкой, веревке мышью, мышке котом, коту дымом, дыму огнем, огню водой, воде быком, быку топором, топору точильным бруском25. Помимо характерных только для коми мотивов (дым, удуши кота; огонь, сожги дым; точильный брусок, расплющи топор), имеются в этой песне–сказке также и мотивы, встречающиеся в фольклоре многих народов мира (вода, залей огонь; кот, поймай мышь и др.) Было бы наивно полагать, что это заимствование или бродячие мотивы, причина здесь в единстве материального мира, в качественном постоянстве свойств предметов и явлений; например, вода имеет свойство гасить огонь, и это свойство ее, разумеется, известно всем26.

Сюжет "Дуда" чрезвычайно устойчив. У дуда есть борода, которую он идет продавать (обменить), а взамен получить косу, косой траву накосить, травой коровушку накормить, детей напоить, дети дров занесут, печку затопить, овса запарить, свинью накормить, свинья яму выкопает, чтобы столбы поставить, сделать полки, на них хранить посуду27. Вместо дуда28 в вариантах иногда употребляется дудö, дудö–дадö, чожö, руй, бобэ. Содержание, однако, от этого не меняется, лишь конец, подаваемый исполнителями обычно в юмористическом плане, имеет несколько вариантов29.

... Бекар–паньнас мый вöчан?
Сэтчи петух каяс да
Кикурукку шуас да киссяс.  (Сысола)
— Что с посудой будешь делать?
— Туда петух взберется,
Кукареку крикнет и все рухнет.

Сюжет "Джыдж" менее распространен, хотя уже первыми исследователями коми фольклора произведение на этот сюжет зафиксировано30. В отличие от других песен–сказок само слово джыдж имеет определенное смысловое значение, а именно: птичка, стриж. Сюжет построен на словесном препирательстве птички и некоего неназываемого собеседника; например, удормкий вариант этой пеони–сказки, в которой, правда, отсутствует джыдж:

— Руй, руй, руй,
Уна–ö кос кусыд?
— Кудйöн джынйöн.
— А кос кустö кö сёян,
— Кокыд пыктö.
— Кокöйö кö пыктö,
Пач вылiам каа,
Кокöс шонта.
— Кокöйтö и сотан пач вылад.
Пач юр вывтiыс чечча.
— Кокыд чегö.
Пу кок пукта...   (Вашка)
— Руй, руй, руй,
Много ль у тебя сушеного хлеба?
— Полтора короба.
— Если будешь сухари есть,
Ноги вспухнут.
— Если ноги опухнут,
На печь свою влезу,
Буду ноги греть.
— На печи обожгешь свои ноги.
— Спрыгну с печи.
— Ноги переломишь.
Деревянную приделаю...

Птичка, препирающаяся с человеком, одна из излюбленных тем детских сказок у малых народностей Севера, много общего у них с коми песнями–сказками31.

Сюжет "Руй" распространен повсеместно. Песня–сказка основана на перечислении домашних животных, имеющихся у руй, и краткой характеристике их по отличительным признакам. Эти характеристики довольно устойчивы. Обычно у руй в хозяйстве лошадь, корова, овца, баран, свинья, собака, кот, петух, курица32. Руй33 растерял весь свой скот и пошел на поиски, некто, встретившийся ему, спрашивает, какие отличительные признаки у его животных, он отвечает. В вариантах руй замещается словами стрöй "калека, несчастный" и дуда в значении потерпевший, пострадавший34.

Исследователи коми фольклора не раз отмечали лаконичность фраз в песнях–сказках, отсутствие не только сложных синтаксических конструкций, но и оценочных эпитетов35. Те немногие уточняющие определения, такие, как черная собака, большой бык, топор с широким лезвием, и некоторые другие, конкретизируют образ, являются постоянными отличительными признаками. Даже в сюжете "Руй", где больше всего определений: золоторогий баран, свинья с серебряной щетинкой, петух с камчатным гребешком и т.п., они не относятся к оценочным эпитетам, а образуют нерасчленимое сочетание.

Характерной особенностью песен–сказок можно считать также обыденность лексики, тут и домашний скот, и обстановка, и явления природы, доступные для наблюдения каждому, и взаимозавиоимость явлений, известная с самых детских лет.

Однако в песнях–сказках имеется и ряд слов, значение которых не осмысливается в современном разговорном языке. К ним можно отнести имена действующих лиц, по которым даны условные названия сюжетов: дуда, руй, веньö (леньö), пан. В текстах песен–сказок также встречаются отдельные слова, смысл которых неясен. Особенно много таких слов в сюжете "Пан тшын"... Например, вичи, макля, джи, чадö, кире и др.

Вообще этот сюжет является одним из наиболее загадочных. С одной стороны, функциональная неопределенность, наличие большого количества чуть ли не заумных фраз36, но с другой — превосходная сохранность и удивительная устойчивость песни–сказки у разных этнических групп коми и удмуртов.

По мнению лингвистов, слово пан обозначало у древних коми верховного жреца. Пан наделяется способностью к волхвованию. В коми кумулятивной сказке "Лиса и мерин", в которой косвенно отразились мифологические воззрения древних коми, волшебным свойством наделяется не только сам пан, но и нож его: чтобы заколоть мерина, лисе необходимо идти к пану за его священным ножом. Но в некоторых вариантах этой сказки лиса бежит не за ножом пана, а за ножом чадö, следовательно, эти понятия равнозначны37. Не обозначали ли и другие слова этой песни–сказки имена, или по крайней мере должностных лиц зарождавшейся государственности у предков коми? Как известно, В.А.Савин считал эту песню–сказку чем–то вроде словесной генеалогии38 Подобного же мнения придерживается В.И.Лыткин39.

Судя по тексту песни–сказки, записанному Верещагиным в прошлом веке у удмуртов, эта версия вполне приемлема; произведение начинается именно как родословная: "Кинлэн пиэз? — Панлэн пиэз. — Кин панлэн?.." (Чей ты сын? — Сын пана. — Кто пан?)40.

Обращает на себя внимание финальная часть произведения. Начинаясь от пан и развиваясь по восходящей линии (назад к предкам), песня–сказка завершается упоминанием воды, вернее реки, на которой живет данная этническая группа. Для вымичан — это река Вымь (Емва).

— Код Турья? — Емва Турья.
— Код Емва? — Ыб Емва.   (Вымь)
— Какая Турья? — Вымская Турья.
— Какая Вымь? — Ибская Вымь.

У вычегодских коми песня–сказка завершается упоминанием реки Вычегды, но характерно, что такой финал не удовлетворяет певцов, и они добавляют традиционное Емва. Ижемцы также, несмотря на страстную приверженность к своей реке, несмотря на поэтизацию реки Ижмы в песнях и причитаниях41, в этой песне–сказке единодушно вспоминают реку, с которой уже несколько столетий не связаны:

— Код некыль? — Ва некыль.
— Код ва? — Емва.   (Ижма)
— Какой некыль? — Река некыль.
— Какая река? — Вымь.

Думается, такая приверженность к реке и даже тех этнических групп, для которых она давно утратила как экономическое, так и эстетическое значение, не случайна. Песня–сказка, по–видимому, отразила процесс консолидации зырян, которая началась еще до христианизации.

Но данный сюжет, по–видимому, еще более древен; как иначе объяснить почти полное текстовое совпадение удмуртской песни–сказки на этот же сюжет? Впрочем, в финале, естественно, у удмуртов их главная река — Кама; "Кин бур? — Кам ву" "Кто хороший? — Река Кама)43.

Еще одна особенность языка песен–сказок — это постепенное исчезновение понятий, обозначавших некогда конкретные названия предметов, явлений, но исторически отживших, вышедших из употребления, исчезнувших из быта. Например, слово шегйöс — это часть обстановки в домах старинного типа, слово это современные говоры не знают. Поэтому в песне–сказке оно имеет множество фонетических дублетов: шегъяс, шегъя, шегöс, тшöгöс, тшегъяс, тшеглес, джеклöс, потшöс; или заменено другим более понятным названием: джадж "полка", джек "чурбак", изки "жернов ручной мельницы", ен кум "кладовка", сюръяс, падöс, столб "столб", гу "яма", ывла джадж "полка снаружи дома" и др. Такая же судьба у слова чожö "дядя по матери", палаузь "корона", быркмöс "пахтанье", саридз "теплые края", море". Вследствие этого иногда случается совершенно невероятная путаница с текстами песен–сказок у отдельных исполнителей.

Песни–сказки у коми — жанр довольно древний. Прав исследователь Ф.Плесовский, относящий их возникновение к периоду общепермской языковой общности44, и даже к периоду более отдаленному. Сравните, например, коми песню–сказку с мансийской, повторяющей сюжет "Бобö" почти дословно. Эти совпадения поразительны:

— Младший брат, брат,
куда ты побежал?
— В лес побежал.
— Что же ты принес?
— Серый хлеб.
— Куда ты его положил?
— На предпечье.
— Куда он утащен?
— В лес убежал.
— Где лес?
— Огнем сгорел.
— Где огонь?

— Вода потушила.
— Где та вода?
— Бык выпил...
— Ручка жернова ручной
мельницы упала на него
и его надвое разворотило.
— Где та ручка жернова?
— Жернов ее расточил.
— Где тот жернов?
— Тот жернов как Урал, как
Камень стоит.45

Однако следует заметить, что песни–сказки коми не представляют собой неповторимого явления. Широкие аналогии привела в своей книге О.Капица. Сопоставив русские, коми, западноевропейские и даже африканские прибаутки детей, она приходит к выводу, что песни данного типа близки и понятны вообще детям47. Воскобойников также выделяет характерный вид детских сказок — "цепевидных" или "кольцевых"48. Число этих детских сказок еще более увеличится, если сравнить их со сказками народностей Севера, но сюжетов, как правило, ограниченное количество, и они очень близки друг другу. Сравните, например, сюжет нанайской сказки "Кто сильнее всех". Мальчик больно ударился об лед и хочет узнать, откуда у льда такая сила, но оказывается, что солнце сильнее льда, сильнее солнца туча, тучи сильнее ветер, ветра — гора, горы — дерево, дерева — человек49. И коми–пермяцкую на этот же сюжет: "Спрашивают месяца!, он ли главный (самый сильный— Ю.В.), но оказывается месяца сильнее облако, облака — земля, земли—мышь, мышки — кот, кота — печь, печи — слюнявая баба"50. Так по всем сюжетам можно найти довольно близкие аналогии в коми фольклоре. Мне представляется, что эти сюжеты возникли самостоятельно у каждого народа в пору его самоутверждения, когда он вынужден был ставить перед собой философские вопросы и в меру своих знаний об окружающем мире, в меру своего развития пытаться отвечать на них. Это явление аналогично тому, как дети разных времен и народов, познавая мир, ставят перед взрослыми весьма ограниченное количество одинаковых вопросов: кто всех сильнее на свете? кто самый первый? что от чего зависит? почему это так? Анализируемые в статье сюжеты в образной форме разрешают по существу те же самые проблемы.

Песни–сказки разных народов объединяются еще рядом признаков. Например, неопределенностью или кажущейся случайностью в выборе действующих лиц, участвующих в диалоге. В самом деле, кто такие "бобö" "руй", "дуда", "веньö"? А их собеседник? Чаще всего это некто, некое обобщенное лицо.

В случае замены его конкретным персонажем: кысыль "кот", лень "улитка", стрöй "человек–калека", тшын "дым", джыдж "птичка", чожö "дядя", тоша кум "бородатый кум", пöч "бабушка", пöль "дедушка", второй собеседник все также не определяется, поэтому такая конкретизация кажется случайной или трансформацией под влиянием различных обстоятельств. Так, в нескольких вариантах на сюжет "Руй", записанных на Мезени и Сысоле, руй интерпретирован как сказочный старик и даже старик со старухой: "Олiсны–вылiсны руй–руй" (Жили–были руй–руй), но далее сказочного зачина исполнительница не идет, она исполняет произведение в традиционной манере, не прибавляя от себя ничего. А в с.Куратово (Сысола) записан вариант на сюжет "Бобö", где зачин изменен под влиянием очень известной детской потешки:

Höт, рöт, рöт, рöт, рöт, рöт, рöт!
Кытчи пö ме рöдта?
Чожö гуö рöдта,
Чожöнь гуö рöдта,
Выя нянь сёйны...51
Рысью еду (изобразит.)!
Куда, дескать, я рысью еду?
В погреб дяди еду,
В погреб тети еду,
Хлеба с маслом есть...

Частица пö "дескать, мол" предполагает ответ на кем–то заданный вопрос. Далее по тексту видно, что это тот самый "некто", который незримо присутствует во всех подобных произведениях. Больше того, введение в текст определенных персонажей, между которыми совершается диалог — это бывает лишь в позднейших переосмыслениях, — меняет жанровую специфику произведения. Например, персонификация Руй и Бай в сюжете "Руй" привела к тому, что песня–сказка вышла из рамок жанра и стала шуточной лирической песней, в которой озорные девушки Руй и Бай поднимают на смех своего жениха:

— А Руйö, Руй, кычö нö мунан?
— Байö, Бай, жöник корсьны.
— А Руйö, Руй, кутшöм жöникыд?
— Байö, Бай, дай куш плеша!52
А Руй, Руй, куда пошла?
Бай, Бай, жениха искать.
А Руй, Руй, каков жених твой?
Бай, Бай, плешивый!

Таким образом, признак неопределенности героев — это одна из характерных особенностей песен–сказок, и это ее свойство интернациональное. Необходимость его диктуется так же, как в философских жанрах фольклора, например, в пословицах, задачей словесного обобщения тех или иных явлений материального мира.

Рассмотрим еще одну особенность жанра: его намеренно абсурдный финал. Правда, она неприемлема для некоторых сюжетов. Так, сюжет "Веньö" развивается по кругу. Действие в произведении, начинаясь с улитки, доходит до точильного бруска и затем в обратном направлении возвращается к началу. Сюжет завершается. Здесь мы видим реликтовое значение точильного бруска у древних коми — он самый твердый, "сильнее" даже стали, с которой коми человек выходил на единоборство со сверхестественными силами53.

В сюжете "Пан тшын" цепочка последовательных вопросов также завершается. Начинаясь с вопроса о пан, т.е. кто он такой, чей сын, далее воссоздается его генеалогия {причем среди слов, совершенно утративших свое лексическое содержание, имеются такие, значение которых прозрачно — это названия из животного мира: ёдi "лещ"54, вурд "выдра" и некоторые др.), и завершающим произведение ответом становится название главной реки (Вымь у коми, Кама у удмуртов), под которой, видимо, подразумевался зачинатель рода, или первопредок. В этой связи интересна гипотеза этнографа Л.С.Грибовой, которая считает, что некоторые металлические бляшки–судьдэ "Пермского звериного стиля" — это увековеченные в бронзе "изображения различных родовых коллективов"55, что они "служили общей идеологической задаче — закреплять те все более и более усложняющиеся родовые генеалогии, которые надо было каким–то образом фиксировать, чтобы запоминать"56.

Не является ли и это произведение своеобразной словесной записью подобной генеалогии, передававшейся по наследству? Идея его и значение забыты в наше время. А поэтому иногда, особенно в финале, песня–сказка получает юмористическую трактовку:

Мый ва? — Емва.
Мый ем? — Пыстöм ем!57
Какая река? — Вымь.
Какая игла? — Без ушка!

Здесь комический эффект достигается игрой слов Емва — река Вымь, т.е. река Ем, и ем "игла".

В "Руй" "ограничителем" сюжета является тот бесспорный факт, что в хозяйстве человека видов домашних животных не может иметься больше, чем их приручено. Руй ищет разбежавшийся скот, называя в первую очередь корову, в практическом смысле наиболее значимую, и затем по уменьшающейся их роли в хозяйстве: конь, баран, овца, свинья, собака... Замыкает этот список курица, иногда кот. Уже в этой субординации сказывается национальная особенность хозяйственного уклада коми народа— корова ценнее лошади, овца — свиньи, собака— петуха и курицы. В этом списке отсутствуют козы, гуси, утки, кролики и т.п., очевидно, их и не было у коми. Данный сюжет отражает специфику, хозяйственного уклада коми и не связан с вопросами идеологии. По–видимому, он возник уже на более позднем этапе развития народного творчества.

На сюжеты "Бобö", "Дуда", "Джыдж" сложились как раз те произведения, композиция которых позволяет им быть бесконечными. Завершиться они могут, видимо, только с помощью особого приема, т.е. завершающий ответ должен ошеломить слушателя своей неожиданностью, грандиозностью, абсурдностью и т.д., так, чтобы спрашивающий не нашелся, что спросить.

Например, вряд ли можно что–либо вразумительно возразить на такой абсурдный завершающий ответ эвенкийской сказки этого типа: "...Где тот гылген–бык? — Добеги–ка до края земли без унтов. Там его догонишь"58. "Край земли" уже сам по себе является чем–то грандиозным (в сказках — Ю.Р.) по расстоянию, недостижимым, к тому же бежать до него нужно без унтов. На этот алогичный поступок никто не решится, а значит, все: сюжет хотя и не завершен, сказка кончилась...

Так и в коми песнях–сказках. В "Джыдж" птичка не может победить в словесном споре с "некто", ибо у него бесконечная серия возражений:

— ...Лы кок пукта,
– Лы кокыд и тöрмас!
– Кöрт кок дорöда да,
Ас нэмöс тырмас.
— А кöрт кокыд и симас...59
— Приделаю костяную ногу,
— Костяная истлеет—рассыплется!
— Велю сковать железную ногу,
На мой век хватит.
— А железная — заржавеет...

Выручает также неожиданный ответ, противоречащий, казалось бы, здравому смыслу, ибо она (птичка) без ноги хочет улететь от назойливого собеседника:

...Майöг вылö каи,
"Джыдж, джыдж",— шуи
Дай лэбзи60.
...На кол взобралась,
"Птичка, птичка",— сказала
И улетела.

В "Дуда" прием завершения сказки такого же рода:

— ...А столбнас мый вöчан?
— Бекар–пань пукта.
— Бекар–паньнас мый вöчан?
— Сэтчи петук каяс да
Кику–рукку шуас
Дай киссяс61
— А со столбом что будешь делать?
Чашки–ложки положу.
— Чашками–ложками что будешь делать?
— Туда (на столб) петух взлетит,
Кукареку крикнет,
И весь в прах рассыплется.

Надо полагать, что подобные произведения, в первую очередь из более древнего слоя народной поэзии, заканчивались канонически, т.е. имели идеологически обоснованное для данного этноса завершение так же, как "Пан тшын", "Веньö". Вследствие исторического развития общества, его мировоззрения, а также эволюции самих произведений, этот канон перестал осмысливаться, и в новых условиях его заменил особый художественный прием. Такой вывод напрашивается из анализа сюжета "Бобö", в котором логически оправданное развитие завершается, как и в "Веньö"62, на точильном бруске. Однако впоследствии, как показывают записи произведений этого сюжета, идеологическое значение точильного камня забылось. Теперь впечатление завершенности создается особыми приемами, например заимствованием приемов завершения сказок, в том числе и алогичных:

— ...Кöнъя сьöд öшкыс?
— Лудын–няйтын келалö.
— Кöнi лудыс–няйтыс?
— Катша–рака кокалiс да,
Эстöнi пыр лэбис да
Кок пöлыс чеги!63
— ...Где черный бык?
— На лугу, на грязи бродит.
— Где же луг–грязь?
— Сорока–ворона оклевала,
Тут вот все летела
И ножку переломила!

Итак, под песнями–сказками мы имеем в виду семь сюжетов произведений коми народного творчества, имеющих устойчивый текст и песенную форму бытования, но содержащих в себе элементы сказки. В народе они также называются сказками. Отличительные признаки, которые позволяют выделить этот жанр коми фольклора в самостоятельный, наблюдаются как в особой форме, так и в содержании произведений.

Песни–сказки строятся в форме диалога, причем собеседники либо не называются вовсе, либо роль их сводится лишь к тому, чтобы завязать действие, которое далее развивается без их активного участия. Поэтому номинативное значение их либо вовсе забыто (бобобö, руй, веньö, дуда), либо не раскрывает содержания произведения (джыдж, леньö, кöза, возможно, и пан).

Обращает на себя внимание цепевидный характер развития сюжета, одно звено всегда как бы зацеплено за последующее и все звенья взаимосвязаны, а разрушение хотя бы одного ведет за собой алогизм и нарушение традиционного канона. В этой традиционности "цепи" отражается всеобщая причинно–следственная связь явлений и предметов материального мира и национальное своеобразие видения мира создателей этого вида произведений, их мышления.

Конструкции предложений в песнях–сказках по–будничному просты, в них отсутствуют эпитеты, сравнения, какие бы то ни было поэтические тропы. Вместе с тем в текстах довольно архаической лексики, которая либо не осознается носителями языка, либо с трудом поддается осмыслению.

Сама композиция песен–сказок позволяет бесконечность нанизывания вопросов. Обрываются они с помощью особого приема – доведения финального ответа до абсурда.

Исходя из ранних записей, а также судя по данным информаторов, песни–сказки носили полифункциональный характер. В наше время они почти целиком перешли в детский фольклор. Вместе с тем следует отметить чрезвычайную устойчивость текстов, ограниченность количества сюжетов и явную идентичность их с подобными сюжетами у других народов.

См. также: Ю.Г.Рочев Коми шуточная песня и проблема ее бытования (1991), "Детские считалки" по статье В.М.Кудряшовой Заговоры народа Коми

*   *   *

Примечания:
1. Например, см.: Устно–поэтическое творчество мордовского народа. Сост. Л.С.Кавтаськин, т.I, Саранск, 1963, с.8—9.
2. Кондратьевы М.И. и С.А. Коми народная песня. М., "Советский композитор", 1959, с. 132—133.
3. Микушев А.К., Рочев Ю.Г. Сысольско–лузский фольклор (рукопись). Архив КФАН, ф.I, оп.11, #226, л.65.
4. Архив ВГО, Р.53, оп.I, #118, л.7.
5. JSFOSu, XXI, 3, s.38–46.
6. Плесовский Ф.В. К вопросу о развитии песен коми и удмуртов.— Историко–филологический сборник, вып.7, Сыктывкар, 1962, с.109.
7. Микушев А.К. Песенное творчество народов коми. Сыктывкар, 1956, с.60.
8. Евсеев В.Я. Колыбельные песни карел и других прибалтийско–финских народов. — В кн: Вопросы литературы и народного творчества, Петрозаводск, 1962, с.37.
9. Плесовский Ф.В. Устно–поэтическое творчество народа коми. — В кн.: Историко–филологический сборник, вып. 4. Сыктывкар, 1958, с.146.
10. Кондратьевы М.И. и С.А. Указ. соч., с.132—133.
11. КНП, I, КНП, III (см. комментарии).
12. РО ГПБ, F XVII, #111, л.193.
13. Там же, л.189.
14. РО ГПБ, Q XVII, #247, л.18—19.
15. Там же, F XVII #111, л.203.
16. КНП, I, с.198.
17. В интерпретации исследователей и переводчиков бобö — милый, заяц (для коми–пермяцких текстов) (Г.Лыткин); бабочка (Вихман); милый голубок (А.Грен, cм. "Коми му", 1924, #4—6); милый голубчик (Кондратьевы); милый, милая (Коми–русский словарь. М., 1961). По контексту бобö — это ласкательное обращение к детям, однако, надо полагать, речь первоначально шла не о человеке. Ср. бобö, енбобö — пестрое насекомое (божья коровка — Ю.Р.), с белыми точками, само красное, напоминает клопа (Е.С.Гуляев, Сыктывкар); бообэ — бабочка; божья коровка (верхняя Вычегда); бобöнянь — клевер (букв.— хлеб бобö). А.П.Ладанова (Сыктывкар) объяснила, что бобö и руй в сказках—кот и кошка. Ср. руй в вариантах заменяют бобö (Сысола). К бобö обращаются как к представителю мужского пола: "Пöльö–бобö, кытчö мунiн?" ("Старик–бобэ, куда пошел?") (Сысола). А в некоторых вариантах выступает вместо бобö непосредственно кот: "Кысöй–каньöй, кытчö тэ ветлiн?" ("Киса–котик, куда ты ходил?") (Сысола). Ср. вепсское "Киской, каской, где была?" (М.Зайцева, М.Муллонен. Образцы вепсской речи. "Наука", Л., 1969, с.170) или записанное в пос.Серегово, Коми АССР: "Кысыля–малиля, где была?" (КРКМ, #197, л.215). Итак, бобö (коми–зырянское) — кот; (коми–пермяцкое) — заяц. Ср. у Афанасьева: "Боба (заяц) ты, боба, ты куда, боба, ходила?", очевидно, под влиянием коми–пермяцких вариантов песни–сказки "Бобобö" (Народные русские сказки А.А.Афанасьева. т.3. М., 1957, с.446).
18. Необходимо отметить, что в сборник Кондратьевых вкралась досадная ошибка: вместо гуö "в погреб", напечатано муö "в землю, страну", и, вследствие этого, авторы совершенно неверно интерпретировали текст: "Некто ходил в чужую землю (очевидно, на заработки), но вернулся с пустыми руками — явления весьма распространенные в старое время. Он пытается скрыть это от собеседника, придумывая различные отговорки". (См. Кондратьевы М.И. и С.А. Указ. соч., с.17, 108—109). Эта трактовка — шаг назад, к классификации К.Ф.Жакова.
19. Ср. коми–пермяцкий вариант "Бобобö": "...На хвост сороки положили и на дно Камы утопили". — Сборник комиссии по собиранию словаря и изучению диалектов коми языка. Под ред. (В.И.Лыткина, вып. I, Сыктывкар, 1930, с.26.
20. Роль точильного бруска (зуд) в песнях–сказках особенная. Им завершается развитие действия в сюжете "Бобобö", от точильного бруска действие развивается вспять в сюжете "Веньö". В представлениях древних коми точильный брусок имел магическую силу. О его роли в обрядах коми писал А.С.Сидоров. (См. А.С.Сидоров. Знахарство, колдовство и порча у народа коми. Л., 1928, с.107, 126). Ср. зуд дзебны "околеть, умереть" (букв. — спрятать точильный брусок); зуд дзеби "стукнулся головой обо что–либо" (букв. — я спрятал точильный брусок) — сообщил М.И.Турьев, средняя Вычегда.
21. КНП, III, #71, с.153—154.
22. Сказки, песни, частушки Вологодского края. Под ред. В.В.Гура. Вологда, 1935, #13, с.149.
23. Народные русские сказки А.А.Афанасьева, т.I, М., 1957, #60, с.86—87. "
24. См., напр., КНП, I, #97, с.207—208.
25. См., например, КНП, III, #41, с.104.
26. Ср. эвенкийскую сказку–игрушку "...Где огонь? — Дождь залил..." (Воскобойников М.Г. Эвенкийские народные сказки. Якутск. 1960, с.133—134).
27. См. например, КНП, I, #91, с.199.
28. Ф.В.Плесовский полагает, что дуда первоначально, возможно, голубь (см. Историко–филологический сборник, вып. 7, 1962, с.106). Диалектные значения этого слова: угрюмый (нижняя Вычегда), глуповатый (Сыктывкар); плохонькая одежда и человек, носитель ее (Вашка) — не объясняют фольклорного образа. Неотъемлемая принадлежность дуда — борода. Интересно сопоставить поэтому удмуртскую песню–скачку "Кече кече, кытчы ветлiд?" (Коза, коза, куда ходила?) (Удмурт калык кырзанъёс. Ижевск, 1936, с.97), которая полностью совпадает с коми "Дуда". Отметим, кстати, что коза — животное бородатое! Ср. также вепскую песню–сказку на этот же^южет: "Туруруру на бору дай, козел, бородушку" (М.Зайцева, М.Муллонен. Образцы вепской речи. "Наука", Л., 1969, с.247).
29. Ср. КНП, I, #71, стр.154; КНП, III, #91, с.199.
30. РО ГИБ, F XVII, #111, лл.156, 203 (собирателем отмечен как детский шуточный рассказ–насмешка над человеком по имени Джыдж).
31. Например, в сб. "Сказки народов Севера". Под общ. ред. М.А.Сергеева. Госиздат, М.—Л., 1951. См. сказки: мансийская "Воробушек", с.22—23; энская "Две птички", с.301—302; орокская "Охотник и птичка", с.372; чукотская "Мышка и птичка", с.438—439; эскимосская "Птичка и девушка", с.572—573.
32. См., например, КНП, I, #92, с.201.
33. Диалектные значения: мешкотный (Г.Лыткин); рохля (Коми–русский словарь, М. 1961); кошка (Сыктывкар); эротический смысл (Вашка). Коми исполнители относятся к руй как к коньöр "бедный, горемычный, жалкий".
34. КНП, I, #93, с.202.
35. Плесовский Ф.В. К вопросу о развитии песен коми и удмуртов.— Историко–филологический сборник, вып.7, Сыктывкар, 1962, с.108.
36. Не случайно он зафиксирован в различных бытовых функциях: считалка; игровая прелюдия (сообщение П.К.Поздеева); банка (Верещагин); колыбельная; докучная сказка; детский шуточный рассказ; шуточная песня; народная песня: хоровая, величальная (в контаминациях) и даже заговор (С.Мельников).
37. См., например, Лыткин Г.С. Зырянскнй край при епископах пермских и зырянский язык. СПб., 1889, с.163—164.
38. Савин В. Борйöм гижöдъяс (Избранные произведения). Сыктывкар 1956, с.221.
39. Устное сообщение.
41. Архив ВГО, оп.I, #72.
42. Ср. самоназвание ижемских коми — изьватас, т.е. житель бассейна реки Ижма.
43. Архив ВГО, Р.10, оп.1, #72.
44. Плесовский Ф.В. К вопросу о развитии песен коми и удмуртов. — Историко–филологический сборник, вып.7. Сыктывкар, 1962, с.11,9.
45. SUST, 134, s.126—127.
46. JSFOu, XXI, s.45.
47. Капица О. Детский фольклор. Л., 1928, с.99—107.
48. Воскобойников М.Г. Эвенские народные сказки. Якутск, 1960, 12.
49. Сказки народов Севера. Под ред. М.Сергеева, М.,—Л., 1954, с.345—347.
50. Лыткин В.И. Диалектологическая хрестоматия по пермским языкам. М, 1955, с.59—60.
51. Архив КФАН, ф.I. оп.11, #226, л.113.
52. Архив КФАН, ф.I, оп.11, #233, л.251.
53. Сидоров А. С. Знахарство, колдовство и порча у народа коми. Л., 1928, с.107, 126.
54. См., например, КНП, I, #89, с.196; а также РО ГПБ, Q XVII, #247, л.203.
55. Грибова Л.С. Историческая традиция в народном искусстве коми–пермяков. Автореферат, М., 1969, с.13.
56. Там же, с. 14.
57. Микушев А.К. Народная поэзия Сыктывкара и Сыктывдинского р–на. (Рукопись). Архив КФАН, ф.I, оп.11, ед.хр.198, с.89.
58. Сказки народов Севера. Пов ред. М.Сергеева, М.—Л., 1951, с.179.
59. Микушев А.К. Народная поэзия удорских коми (рукопись). Архив КФАН, ф.I, оп.11, ед.хр.278, ст.89.
60. Сторожевск. Материалы фольклорной экспедиции, 1962, #564.
61. Микушев А.К., Рочев Ю.Г. Сысольско–лузский фольклор (рукопись). Архив КФАН, ф.I, оп.11, #226, л.65.
62. См. с.47,50 данной статьи,
63. Микушев А.К. Народная поэзия удорских коми (рукопись), 1966. Архив КФАН, ф.I, оп.11, #286, с.91.

Реклама Google: