Komi Zyrians Traditional Culture

КОМИ КУЛЬТУРА ГРАММАТИКА СЛОВАРИ ЛИТЕРАТУРА МУЗЫКА ТЕАТР ЭТНОГРАФИЯ ФОТОАРХИВ КНИГИ

ИЖМО-КОЛВИНСКИЕ ЭПИЧЕСКИЕ ПЕСНИ
ХОЗЯИН КЕРЧА-РЕКИ

об эпосе

Ижмо-колвинский эпос является уникальным устным творчеством северных коми и колвинских яранов, говорящих на ижемском диалекте коми языка, см. Коми диалекты.

Первыми создателями ижмо-колвинского эпоса были колвинские яраны, выходцы из села Колвы, расположенного на одноименном правом притоке реки Усы в Ижмо-Печорском бассейне Коми. В XVIII — начале XIX веков они полностью перешли с ненецкого на коми-зырянский язык. Сами себя они часто называют колвинскими яранами, реже — коми, то есть определенно отличают себя от коми-зырян, хотя и говорят с ними на одном языке и переняли от них многие обычаи. Но колвинские яраны отличают себя и от тундровых ненцев, которых называют выненчи.

Можно сказать, ижмо-колвинский эпос образовался на пересечении финно-пермских, самодийских и угорских эпических традиций, он во многом отличен от коми-зырянского и от ненецкого.

Самой значительной частью ижмо-колвинского эпоса являются богатырские произведения трех жанровых разновидностей: песни, прозаические сказания, смешанные песенно-прозаические повествования. В последних сюжет развивается поочередно то в прозе, то в стихотворной форме. В сюжетном же отношении все три жанра едины. Повторяются сюжеты о богатырском сватовстве, о межродовых конфликтах из-за оленьих стад, о кровной мести и языческих жертвоприношениях. Сядеи — это деревянные идолы, которым поклонялись и приносили жертвы.

Отражается патриархальная родовая структура общества, в отличие от более раннего матриархального прозаического эпоса. В более позднем эпосе характерны элементы борьбы против колонизации.

См. также: "Напевы Коми эпических песен" статья Александры Шергиной, 1987.

Иллюстрации: спектакль "Керча-Ю" национального музыкально-драматического театра Республики Коми,  Сыктывкар, 11/2007.
2007 © foto11.com.

ХОЗЯИН КЕРЧА-РЕКИ (КЕРЧА-Ю)

У Керча-реки живем
Мы, братья, втроем.
Есть у нас здесь
Три больших чума.
На троих — оленей туча,
Тридцать тысяч разномастных,
Да еще у нас запасено
Сорок ваньдеев имущества.
Десять пастухов-работников
Охраняют наше стадо.
Хорошо нам, трем охотникам,
Есть для жизни всё, что надо.
Нам работники срубили
Плахи крепкие из лиственницы.
Сорок ваньдеев,
Все, что были,
На те плахи взгромоздили...
Вот тогда-то я и выспался,
На постели растянулся,
А проснулся еле-еле.
Словно гром внезапно грянул,
Как я вздумал шевельнуться:
У меня заледенели
И застыли так суставы.
Всё ж я сесть себя заставил,
Повернуться, оглядеться...
А сижу я на постели,
Слышно, говорят на улице
Мои братья: " В самом деле
Уж пора ему проснуться,
Нашему меньшому брату".
Долго ль спал я — непонятно.
Вдруг попался на глаза мне
Край лежащей рядом латы.
По травинкам оказалось:
Десять лет в постели спал я.
Ведь трава-то десять раз уж
Вырастала, увядала.
Вот как хорошо я выспался
У своей сестры единственной,
У своих хороших братцев.
Что же, хватит мне валяться,
Подозвал к себе сестру:
"Есть хочу, свари мне суп".
Одеяло отшвырнул,
В сторону одну взглянул:
Там узорами пестреют
Пимы белые, нарядные,—
В стороне другой — чернеют
Пимы, вышитые ладно.
И какую выбрать пару
Я не знаю — что обуть мне?
Да, моя сестрица мада
Научилась обувь делать.
Мастерством ее любуясь,
Выбрал пимы те, что слева.
После вышел я на улицу,
А на улице заря
Занимается. Не зря,
Видно, нынче я проснулся.
Огляделся я, умылся,
Как все люди добрые.
Наказал своей сестрице:
"Мяса принеси из супа,
Мне поесть охота".
Принесла она мне мясо,
Я всё съел, голодный, разом
И сказал: "Сестра, послушай,
Мяса мало ты сварила!"izvatas
— "Брат, ведь в суп я положила
Целиком оленью тушу!"
Вот ведь, этакий лешак,
Не наесться мне никак!
Тут я на постель прилег,
Полежал один часок
И зову к себе сестру,—
Подошла,— я говорю:
"Ты, сестра, пойди-сходи,
Моих братьев приведи,
Приведи моих невесток —
Соберутся все пусть вместе,
Я хочу их повыспрашивать,
Слово выпытать хочу".
Привела сестрица в чум
Всех — и братьев моих старших,
И невесток, как желал я.
Те явились, словно ждали
Моего лишь только зова.
Говорят мне: "Брат, здорово,
Десять лет проспал ты сладко.
Что за долгий сон свой, мада,
Ты надумал? Молви слово,
Расскажи нам, младший брат!"
— "Я надумал: все женаты,
Только я лишь не женат.
Почему один я? Разве
Для меня еще на свете
Девушка не родилась?
Помогите мне советом,
Расскажите-ка мне, братья,
Где найти себе невесту?"izvatas
Старший брат ответил: "Место
Нам поблизости известно,
Где живет одна девица.
И красавица она-то,
И хозяйка-мастерица,
Из семьи богатой мандо.
Братьев шесть, тебе известных,
Холили ее, сестрицу..."
— "Милый братец, не годится
Эта девушка в невесты,
Ведь соседка нам она,
С мандо мы почти родня,—
Хлеб и мясо ели вместе...
Ну-ка, средний брат, скажи,
Может, ты невесту знаешь?
Если знаешь — укажи".
— "Нет, не знаю. Но подальше,
Говорят, одна девица
Есть, имеет сто оленей,
А сама-то мастерица
И красивая, наверно.
Разве что на ней жениться,
Подойдет ли,— я не знаю".
Это предложенье сразу
Я отверг, ведь есть другая
Где-нибудь невеста, лучше,
Что мою затронет душу,izvatas
Лишь едва о ней мне скажут.
Тут же в чуме находился
Наш пастух по имени
Евлёхуплё.
"Скажи мне,
Мой пастух, что не сидится
Тебе спокойно, отчего ты
Как на иголках вьешься?
Если можешь молвить слово,
Если что-то знаешь всё же,
Не скрывай, Евлё, скажи,
Мне невесту укажи".
Тот ответил: "Знаю только
Дочь Хозяина Морского
Мыса, что живет далеко,—
И красива, и богата,
И на выданье готова".
Только молвил это слово,
Как одна сноха вскочила,
Головешкою горячей
Ему по лбу залепила.
Всё ж узнал я настоящую
Мне невесту подходящую,
Всё ж узнал я имя милой,
И душа моя заныла.
А пастух рассказ продолжил:
"Много было уходивших
В этот край, но возвратившихся
Не видал никто, и всё же,
Может быть, туда мы съездим?
Повезет ведь нам, возможно?"
— "Да, поедем за невестой".
Старший брат сказал встревоженно:
"В стороне искать зачем же,
Чем в чужих краях, и выбрать
Ты достойную не сможешь?"
И невестки повторили
Вслед за ним: "Зачем вам ехать?
Головы лишь только сложите".

izvatas

— "Нет, опасность не помеха,—
Возразил им, рассердившись,
Мой пастух Евлё,—
Интерес у нас, как видите,
Ехать только далеко,
Хоть оттуда, может, мне
Суждено не возвратиться!"
К пастуху поворотился
Я, сказал ему в ответ:
"Едем, отчего же нет,
Говорят пустое пусть —
Без жены я не вернусь!"
А потом сказал сестре:
"Радуйся, теперь твой брат
Будет, как и все, женат.
Разбери-ка чум скорей,
Моя милая сестрица,izvatas
Мне ведь надо торопиться,  
Надо разыскать мне стадо,
Что на воле отгуляло
Десять лет, пока я спал.
Их к загону в это время
Ведь никто не подгонял.
Приведу сюда оленей,
Делай то, что я сказал".
И на улицу я вышел.
Из чего мне сделать лыжи,
Чтоб меня несли бы сами?
И глазами поискал я
Подходящее мне, вижу —
Лиственницы плахи, там,
Где дрова обычно колют.
Взял я ремни и к ногам
Прикрепил вот эти плахи
И пошел искать на воле
Затерявшееся стадо.
Взял с собою я собаку.
Так иду на лыжах вдоль
Керча-ю, за мною — яндо.
Не знаю, как долго я шел,
Наконец на тропу вышел,
Что олени себе проложили.
Сам подумал: "Видно, близко"
Вдоль реки пошел, чуть выше,
Стадо беглое разыскивая.
Никого вокруг не видя,
Обогнул случайно стадо,
Замер и стою, мне слышно
Хорканье оленье сзади.
За тропу оленью вышел,
Чувствую, олени дышат
Где-то рядом, близко, близко
Стал покрикивать я громко,
Идя вдоль оленьей тропки,
Подзывать их стал со свистом,
Сам кричу себе, мол, если
Я хозяин тех оленей,
То сгоню их в стадо тесно,
Погоню домой их, беглых!
Так кричу; собака лает,
Стадо вольное пугает.
За оленями иду я,
Вижу, пар повис вдали,
Словно облако живое,
Словно дым столбом валит,—
Сразу понял, что такое:
Стадо там мое толпится,
Стадо там мое кружится.
Слышу, как шумят олени,
Мечутся, и пар из ртов их
В воздухе стоит холодном,
Словно дым огня большого.
Вот к оленям подошел я,
К чумам их погнал, бегущих,
Разбегающихся пьяно,
Как дурных, сгонял их в кучу,
Понукал, кричал; понятно,
Десять лет они гуляли
И хозяина не знали.
Словно пьяные, олени,
Непослушные, кружились
Предо мною, но смирились,
Побежали к чумам; следом
Я за ними шел на лыжах,—
Словно двор большого чума,
Путь оленями утоптан.
К чумам подошли, я вижу,
Старший брат теснит в загон их,
И передние олени
В круг забились удивленно.
Вот и я привел последних
И велел их в круг загнать.
Как в загон они набились,
С братом мы остановились,
Выбрали пятьсот быков.
Даже лямпы я не снял
И сестре своей сказал:
"Ну-ка, аргыш приготовь".
Делает сестра, что велено.
Все олени самородки,
Пестрые мои олени.
Друг за другом одногодки
Стали в линию упряжек.
Приготовили мне аргыш,
Я же всё стою, однако,
Думаю, заметив вдруг,—
Все олени одинаковые,
Словно дети одной матери.
"Ну-ка, мой Евлё-пастух,
Приготовь себе упряжку,
Выбирай, какую хочешь,
Мой пастух, любых оленей
К нартам ты себе прилаживай".
Четырех оленей черных
Выбрал и в упряжку взял он.
Приготовив всё, к хозяину
Подошел и так сказал он:
"Взял я четырех быков,
Черных четырех запряг.
Сам-то ты теперь готовь
В путь упряжку".—"Мне не надо,
Без упряжки справлюсь, так",—
Я ответил. И добавил:
"Добрая сестра, сквозь стадо
Вы оленье поезжайте,
Поезжайте, мой Евлё".izvatas
Так мы в путь далекий вышли.
За оленями на лыжах
Лиственничных я пошел.
Так иду, иду я следом,
И бегут мои олени,—
Пятисотенное стадо
Я легко держу на слух.
Впереди ведет пастух,
А сестрица между нами.
Так мы трое едем вместе,
Едем свататься к невесте.
Только минуло семь суток,
На денек привалом стали,
Постояли, и как будто
Мы нисколько не устали.
Снова ехали неделю,
Снова гнали мы оленей,
Отдохнули снова день лишь
И опять вперед помчали.
Вот пошла неделя третья.
"Что, пастух Евлё, не едешь,
Почему остановился,
На пути своем что встретил?"
Отвечает он: "Здесь близко,
Я слыхал когда-то, есть
Деревянные болваны, идолы,
Их семь, известно,
Со своих не встать им мест,
Говорить они не в силах.
Может, мы проедем мимо?"
— "Что ж плохого в том, что слышал?
Идолы ведь наподвижны".
Так поехали мы дальше.
Я смотрю, большая вроде
Сопка на пути нам встала.
На нее поднялся раньше
Мой пастух, по верху ходит
Пеший, мой Евлёхуплё.
Вижу я, там, высоко,
Он обозы распускает.
И тогда к нему на лыжах
Поднимаюсь выше, ближе,
Вижу, чум уже он ставит.
С чумом я ему помог.
В небо ввысь поплыл дымок,
Хорошо, сидим втроем,
Греемся и чай свой пьем,
В нашем маленьком жилище
Говорим о том о сем,
Сами над собой смеемся:
"Знаем ли, чего мы ищем,
Знаем ли, куда несемся?"
И пока чаек мы пили,
Шутки над собой шутили,
Вдруг собаки зашумели.
Выскочил пастух мой в двери,
Закричал мне:
"В самом деле,
Семь упряжек едут, едут,
Приближаются, хозяин!"
— "Значит, мы, Евлё, попали,
Сами этого не зная,
В место людное, жилое.
Что же лучше?"
И спокойно
Вышел посмотреть я с кручи,
Как бегут упряжки в гору.
От полозьев снег летучий
Искрами на след ложится,
Топ оленей слышу скорый,
Ездоков я вижу лица.
Пастуху сказал: "Хочу,
Чтоб позвал гостей ты в чум".
Вот подъехавших Евлё
Пригласил зайти к нам в гости,
Но не сходит с нарт никто.
Сам я к ним пошел с вопросом,
Как зовут их, кто они.
"Костяное Горло — наше
Имя",— мне они сказали.
Так людей прибывших звали
На упряжках на семи.
И меня они расспрашивают:
"Вас-то как зовут, скажите?"
— "Мы страны далекой жители,
Деревянные мы сядеи".
Сорвались упряжки с места,
Я стоял, вослед им глядя,
И увидел — лишний есть
На одной из тех упряжек.
Боком он, восьмой, сидит,
В женскую одежду скрыт,
Вместе с ними едет тоже.
Стало мне тогда тревожно:
"Мой пастух, Евлёхуплё,
Поднимай ручных быков,
У завалинки лежащих.
Запрягай-ка их в упряжку,
Сам к погоне будь готов.
Что за девушка на нартах
Там сидела? Вынь постромки
Ты из ваньдея да ими
Запрягай скорей, посмотрим,
Люди те куда поедут,
Последим давай за ними".
Как велел я, так он сделал.
Двух ручных запряг оленей
В наши мамонтовые нарты,
И направились не медля
По следам людей мы странных.
На одной упряжке мчимся,
Только парой запряженной
Поднятых оленей черных.
Так мы мчались быстро, быстро,
Видим, впереди семь лиственниц,
И на каждой столько ж веток.
Рядом семь стоят упряжек.
В центре их мы очутились,
В центре их остановились.
Тут один из нас на тёньдер
Лег, другой сидит на нартах,—
Так и замерли мы, смотрим,
Что здесь людям этим надо.
Видим, те, с семи упряжек,
Вдруг под лиственницей встали
И большой аркан достали,
Через сук его швырнули
И петлею затянули,
А потом аркан накинули
На того, кто ехал боком,
И за шею потянули,
Вверх, под крепкий сук высокий.
Так взялись за дело рьяно,
Что порвут аркан вот-вот.
"Если солнце вдруг проглянет,
Девушка их упадет",—
Лишь успели так подумать,
Как аркан порвался с треском.
Девушка на нарты рухнула,
Где сидела прежде. Вместе
Встали эти люди в круг,
Стали вить аркан прочней,
А как свили —
Зацепили
Вновь за лиственничный сук.
Подняли девицу после
И опять на шею ей
Тот аркан петлей набросили.
Снова стали жертву вешать,
Поднимают, поднимают,
С покриком веревку тянут,
Тянут вроде бы успешно.
Нам тревогу унимает
Мысль одна: "Сильны мы, дескать,
Коль сильны, веревка с треском
Вновь порвется". Так случилось.
Девушка, сорвавшись снова,
К ним на нарты покатилась.
Люди Костяное Горло,
Неотступные, упрямо
Вить из четырех арканов
Начали аркан большой.
Свили новый со словами:
"С этим будет хорошо,
Прочный он, уж не порвется".
Снова девушку поймали,
Бросили аркан на сук,
Ей на шею — тесный круг.
С покриками снова стали
Свою жертву поднимать.
Шепчем мы с Евлё опять:
"Пусть едва проглянет солнце,
Новый ваш аркан порвется,
Если вправду мы сильны".
Вышло, как хотели мы.
Лопнула веревка с треском,
Девушка на то же место,
Так мы в путь далекий вышли.

Сюдеи, деревянные идолы, которым поклонялись и проносили жертвы;   выше человеческого роста. Сделаны детьми Детского дома-школы им.А.А.Католикова, Сыктывкар, 2008.


В третий раз на нарты рухнула.
У людей с семи упряжек
Кожи цвет переменился,
Словно вымазали сажей
Обозленные их лица.
Видно, у людей из рода,
Рода Костяное Горло,
Кожи цвет, когда во зле,
Словно сажа на котле.
Смотрим мы на них и думаем:
"Ясно, что от злости бесятся,
Не смогли ее повесить-то".
Те упряжки повернули,
Уезжать решили, видно.
Тут один из них толкнул к нам
Девушку: "Коли нужна,
Коль девица вам завидна,
Забирайте —вот она".
Остальные подтвердили:
"Забирайте, коль нужна вам.
Только ждите, к вам когда-нибудь
Мы заедем, долг припомним".
На упряжках поскакали
Люди Костяное Горло.
Тут нас стало вместе трое,
С девушкою — трое стало.
Девушке тогда сказал я:
"К нарте подойди, поедем,
В чум поедем наш, садись же!"
Тоже нас боится, верно,
Иль стесняется девица —
Всё кусает рукавицы.
Наконец на нарту села,
И упряжка полетела.
На ручных оленях быстро
К чуму мы втроем примчались.
"Выходи,— кричу,— сестрица,
Посмотри, тебе какая
Собеседница досталась!
Заводи в наш чум девицу".
Та из чума выбегает
И от радости не знает,
Как и завести ее.
Следом мы вошли с Евлё.
Чай уселись пить и рады,
Прокатились ведь не зря мы
В эту дальнюю страну.
Вот нашли уже одну
Мы девицу, и вторую,
Ту, что в жены взять замыслил,
Увезем с Морского мыса.
Так сидим мы и толкуем.
"Мой пастух Евлёхуплё,
Долго ль ехать, далеко?.."
— "Нет,— ответил он,— уж близко.
Мы возьмем одной упряжкой
Путь, оставшийся до мыса,
Лишь всего одной упряжкой,
Не далекий путь, не тяжкий;
С той возвышенной гряды,
Крайней слева, погляди,—
Видно уж большое море!"
Выпив чай, мы вышли вскоре
И оленей в кучу сбили,
Всех согнали, отделили
Олених красивых крупных.
Пять хапторок выбрал красных
Я, жених. А вот пастух мой
Черных отобрал хапторок.
Запрягли их, десять, разом.
Так рога их высоки,
Что руками не потрогать,
Выше нас самих они.
Так собрались мы в дорогу.
Подошли к нам сестры наши,
У меня и друга спрашивают:
"Долго ль будете вы ездить?"
— "Долго ждать вам не придется:
Быстро съездим за невестой.
На три дня мы расстаемся.
Не смущайтесь, не скучайте,
Мы назад вернемся скоро".
И помчались мы, помчались
Дальше, дальше, дальше к морю.
Вот пересекли мы сопку,
Вот большой достигли ворги
И на ней остановились.
Ходим, смотрим на дорогу
Мы с утоптанной площадки.
Далеко, мы видим, к морю
След олений протянулся,
Только нет следов обратных,
Словно вечными гостями
Женихи у моря стали.
Суждено ли нам вернуться?..
Осмотрелись мы и тронулись
По дороге той накатанной,
К морю на своих хапторках.
Как бегут они красиво!
Молодая мчит их сила,
Их летящие венцы
Режут воздух, как резцы!
Так мы едем по дороге,
Вскоре видим чум убогий.
Мы приблизились, на нарты
Животами оперлись,
И на чум кидаем взгляды —
Есть ли в нем какая жизнь,
До того он старый, ветхий,
Словно выложен из веток.
Но вот женщина выходит,
Направляется к нам вроде,
Направляется,
Стесняется
И кусает рукавицу.
Видно, нас она боится.
Подошла. Сама стыдится,
Приглашая: "Заходите,
Мама вас моя зовет".
— "Что ж, зайдем, или не нужно?
— "Да, зайдем, всегда ведь тот,
Кто в стране кочует чуждой,
Коль зовут, то в чум зайдет".
В чум пролезли еле-еле,
Видим, в чуме на постели
Древняя сидит старушка,
Вся в морщинах, и опухшими
Смотрит на гостей глазами.
Ветхая на ней одежда.
Поздоровались. Сказала
Нам она: "Куда вы держите
Путь, и как зовут вас, люди?"
— "Дальше, к морю, путь наш будет,
А зовут с рожденья нас
Сядеями деревянными".
Тут старуха подалась
К нам, вперед, взглянула странно,
Пристально взглянула, прямо
На Евлё, и простонала:
"Не скрывайте, детки, правду,
Не обманывайте, милые!
Ты — родной сынок мой, малым
Был украден злою силой.
До трех лет тебя растила,
А потом исчез ты, милый,
И не знала я, где сын мой.
Выносила я тебя ведь,
Милый мой, в своей утробе.
Не зови себя на горе
Деревянным сядеем".
И потом она спросила:
"Сыновья мои любезные,
Так куда же путь вы держите?"
— "К морю едем мы в надежде,
Что удастся взять невесту
У Хозяина Морского
Мыса — дочь его единственную".
— "Детки милые, оттуда
Ведь никто не воротился,
Неразумными не будьте,
Что вам ехать?"
— "Мы решились,
Дева нам нужна такая,
Чтобы ей дивились люди —
Красоте ее, и нраву,
И приданому богатому.
Кто такую деву ищет,
Разве довод твой услышит?
Разве можно удержать нас?"
— "На пути своем обратном
Вы, сыночки, заезжайте!"
— "Попрощаемся с тобою,
Как отправимся назад мы".
Сели с Евлё мы на нарту,
Черно-красною волною
Оленихи побежали.
Перегон один промчали,
Перегон второй — и близко
Чумы видим возле мыса.
Да, в том стойбище сто чумов.
Придержали мы оленей,
Постояли и подумали,
У какого стать нам чума?
Меж собой поговорили
Мы с Евлё и так решили:
Наибольший чум тут — средний,
И невеста в нем, наверно.
Сами мы глядим в трубу —
Там народу много-много.
Кто разлегся на дороге,
Кто ведет игру-борьбу,
Кто смеется, а кто скачет,
Кто стреляет наудачу.
Весело живут тут люди,
Ну а мы — гостями будем.
И помчались мы к тем чумам,
Торопя своих оленей.
Хорошо хапторки скачут,
Так легко бегут, играючи.
Едем к среднему мы чуму,
А вокруг — народу тьма.
Весело играют, шумно,
На дороге кутерьма.
Кто там под ноги попался,
Под упряжкой оказался,
Потоптали их случайно,
Люди сразу закричали:
"Кто так едет неумело,
Топчет наш народ оленями?"
Рядом с средним чумом стали
Мы, упряжки привязали.
Обступили сразу нас.
Тьма народу собралась,
Окружила нарты тесно:
"Что за люди, неизвестно,
Кто такие, мы не знаем".
Я, жених, Евлё, пастух мой,
В чум большой вошли к хозяину.
Видим, там сидит старуха,
Держит на руках шитье,
А старик лежит на шкурах.
Посмотрели мы с Евлё
В сторону одну, другую —
Нет ли там еще кого,
И увидели девицу,
Что сидела тихо-тихо,
Наблюдая наши лица.
А сама она то вспыхнет,
То внезапно побелеет.
Говорит старик: "Скорее,
Дочка, чай готовь, к нам гости
Вдруг незваные явились".
Чай девица вскипятила,
Стол накрыла, сесть нас просит.
"Мы явились ведь не просто —
Сватать дочь твою приехали.
Ждем мы твоего ответа,
Можно сватать ее, нет ли?"—
Мы у старика спросили.
"Можно, отчего ж нельзя,
Вы приехали не зря.
Тут у нас народу много,
Да еще два брата строгих
Есть у дочери моей,
Да еще и младший здесь
Неженатый братец есть.
Позовите их! (Всё племя
Нужно ведь при сватовстве.)
Явятся сюда пусть все!"
Дочь мы сватаем тем временем,
Просим, просим. Надоело,
Видно, старику нас слушать:
"Ну-ка, дочь, иди на улицу,
Братьев поскорее кликни".
Дочка старика послушно
Вышла и вернулась с ними,
С ними, с братьями двоими,
И невесток привела.
Сели все вокруг стола.
Мы всё сватаемся, просим.
Дочку то как в краску бросит,
То как снег она бела.
Стали пить вино из рюмок.
Нам никто не отвечает.
Хоть старик и не угрюмый.
Словом нас не привечает.
Видно, у него для нас
Слов ни добрых, ни плохих
Нет. "Что ж ты не дозвалась
Брата младшего?— промолвил
Дочери своей старик.—
Брата младшего ты кликни!"
Мало ждали мы иль долго,
Наконец и он явился.
На пастушье место сел,
Недовольный, он у входа.
И хозяин помрачнел:izvatas
"Сын мой, что ты там уселся,
Лучше выбирай ты место
За столом и выпей чаю!"
Братья тоже приглашают:
"Ну-ка, к нам иди садись,
Раз уж все мы собрались,
Добрую скажи нам речь,
Попросту поговори.
Мы не буки, все свои,
И хотим себя развлечь
Мирной доброю беседой,
Ведь язык у нас один".
Но, не торопясь с ответом,
Встал и вышел младший сын,
С улицы позвал гостей:
"Чтоб нам было веселей,
Оставляйте, люди, чум,
С вами поиграть хочу,
Ведь для этого, как будто,
Вы приехали к нам в гости.
Так в забавную игру-то
Порезвимся нынче досыта".
Встали мы и вышли следом,
А за нами — остальные.
"Нам игра твоя неведома,
Где игра твоя? — мы сыну
Младшему тогда сказали.—
Ты игру свою сначала
Покажи нам, объясни нам".
— "Вы ко мне идите, здесь
Плахи-лиственницы есть,
А на них стоят полнехоньки
Сорок ваньдеев добра—
Вот и вся моя игра".
Сразу поняли подвох мы,
К ваньдеям тем сорока
Подошли и смотрим в оба.
Окружила нас толпа
Черным кругом. Сын хозяйский
Подзадоривает нас:
"Что, Евлёхуплё, напрасно,
Без толку стоишь-глядишь?
Сорок ваньдеев зараз,
Может, ты перелетишь?
В силах ли их перепрыгнуть?
А не в силах — будет плохо".
Возразил я: "Сам попробуй,
Мы таких прыжков не знаем,
Мы не птицы, не летаем,
Покажи, а мы посмотрим,
Как играют в эти игры".
Сын Хозяина Морского
Мыса с места перепрыгнул
Сорок ваньдеев и только
Самый дальний ваньдей с лету
Он задел едва-едва.
"Вот и прыгнул я сперва,
Видите, как это просто,
Пробуйте теперь вы, гости".
— "Нет, мы прыгать не умеем,
Ваньдей не перепрыгнем".
— "Не умеете? Имеем
Мы тогда другие игры!"
Тут Евлёхуплё, пастух мой,
Поясок свой подтянул,
Поясок свой подтянул,
Малицы подол рванул
Вверх, чтоб не мешал, не путался.
Сорок ваньдеев полнехоньких
Мигом он перемахнул.
Удивленные, заохали
Люди все, а младший сын
Говорит: "Теперь один
Ты, жених, остался — прыгай,
Прыгай, твой черед настал".
Встал я. Малицы не скинул,
Но подол чуть приподнял.
Сорок ваньдеев я мигом,
Мигом с места перепрыгнул.
Младший сын сказал тотчас:
"Есть еще игра у нас
Возле старого чурбана —
Деревянная качель.
Так что радоваться рано
Вам, пойдемте поиграем,
Повезет ли вам теперь?"
Подошли мы к тем качелям,
Посмотрели, обомлели:
Под качелями лежат,
Вытянувшись в страшный ряд,
Кости сгнившие людские,
Кости свежие людские,
Груды, груды
Тут костей.
Сами сразу мы подумали:
"Значит, здесь они гостей
На качелях этих губят".
Подошли мы к ним поближе,
Озираемся вокруг.
Я тогда сказал: "Коль вышло,
Что ты первым всё, пастух,
И сейчас давай взбирайся,
На качелях раскачайся!"
А тот ждет, кому хозяин
Здешний скажет: "Полезай!"
Сын подумал и сказал:
"Первым пусть жених полезет
На железную качель!"
Я полез, коль мне велели,
Прутья чуть качнул железные,
И пошла качель качаться,
Только я не испугался:
"Что ж, смотрите, как бывает,
Как лечу я смело ввысь!"
Падая, я ухватился
За железное сиденье
И качель закинул в море,
И она туда со свистом,
С тяжким свистом полетела.
Сам я опустился вниз.
Сын Хозяина Морского
Мыса мне и говорит:
"Есть еще у нас игра,
Вот и ей пришла пора".
Не раздумывая долго,
Мы сказали: "Видно, много
У Хозяина Морского
Мыса развеселых игр.
Ну, играть так уж играть!
Мы пойдем,
Мы не боимся,
Мы спокойны и храбры!"
К месту следующей игры
За хозяйским сыном младшим
С пастухом пошли мы смело.
Как отвел нас сын подальше,
В руки взял и лук, и стрелы.
Встали мы лицом к лицу
Через нарты.
Смотрим, прямо
В нас прицелился хозяин,
Тянет, тянет тетиву.
И припомнилось мне вдруг:
"Мой Евлёхуплё, пастух,
Мы ведь тоже это знаем,
Видели стрелу и лук!"
Я сказал тогда хозяину:
"Мы лук-стрелы тоже знаем
И с собой их даже взяли".
И послал я друга к нартам,
И вернулся он обратно,
Еле-еле лук принес —
Приволок его насилу
За конец его один и
Пред собою во весь рост
Этот лук едва поставил.
Так добрался с ним, усталый,
Он до игрища лесного,
И с Хозяином Морского
Мыса они тотчас встали
На коротком расстоянии
Одной нарты — и не больше,
Чтоб играть им было б проще.
Лук поднял Евлёхуплё
(Волочил ведь еле-еле,
А теперь поднял легко,
Видно, силы в нем окрепли).izvatas
"Ну, давай,— сказал,— стреляй,
Сын Хозяина Морского
Мыса, первым начинай!"
Тот смеется, возражает:
"Первым ты, пастух, стреляй!"
Но упрямо отвечает
Мой Евлёхуплё: "Нет, лучше
Ты стреляй, я не умею,
В человека никогда я
Не послал стрелы летучей,
Не умею, не могу!"
Тут хозяйский сын и выстрелил,
А Евлё стрелу мизинцем
Лишь поймал, сказал врагу:
"Ну-ка, ты теперь,
Сын младший,
Сын Хозяина Морского
Мыса, что себя поставил
Здесь за главного.
Готовься,
Ведь игра-то наша дальше
Продолжается, но только
Буду я теперь стрелять,—
Я, ни разу не стрелявший
В человека,
Я попробую. А раньше
Меня только зверь боялся,
Только дикий зверь.
Бойся ты — теперь.
Жаль тебя,— мои суставы
Крепче и сильней твоих.
Жаль тебя, но будет правым.
Пред тобой жених".
Тут стрелу пустил Евлё.
Голову врагу снесло,
Со стрелою унесло
Прямо в море.
"Ой, стрела моя пропала
Меткая, вот горе!.."
А жених веселый вскоре
В чум пошел, а там немало
Всякой пищи приготовлено
И питья. "Что здесь такое?—
Я спросил, войдя к невесте.—

Будешь жить со мною вместе,  
Выйдешь замуж за меня?"
— "Я давно тебя ждала,
Десять лет тебя ждала..."
Свадьба в тот же день была.
Люди к угощеньям сели,
Охмелели, осмелели,
Меж собою говорят:
"Вспоминать не будем прошлое,
Но плохим был младший брат.
Спас нас сын отца хорошего,
И ему здесь каждый рад".
Так мы ели,
Так мы пили,
И пришла пора назад
Возвращаться, и решили,
Утром мы домой поедем.
Говорим мы меж собой:
"Стали мы теперь родней,
Завтра же нам надо ехать,
Есть у нас пятьсот оленей,
Чумы есть у нас".
Наутро
Загонял оленей гуртом
Сам Хозяин мыса. Столькоizvatas
Было у него оленей, словно
Нет конца и края стаду.
Вот загнал он часть в загон,
И оленей друг за дружкой
Привязал, и всё, что надо,
Приготовил для упряжки.
После он
С доченькою попрощался.
Снова мы с Евлё помчались
По дороге нам известной,
Но теперь уже с невестой.
Проезжая мимо чума,
Мы с Евлё переглянулись,
Задержаться не подумали
Ради бедной той старухи.
Хорошо нам ехать с другом!
Ведь над нартой ветер свищет,
Нас домой ведет дорога.
На убогое жилище
Лишь взглянули мы с тревогой.
Так мы не остановились.
Так мы не остановились.
Ехали не очень долго,
Мы к моей сестре стремились.
Наконец засеребрились
Наши чумы. Видим, рядом
Топчется, как прежде, стадо,
Все пятьсот быков стоят.
Так я в чум вернулся, брат,
И сестре своей кричу:
"Выйди, милая сестра,
Выйди-ка, пришла пора,
Принимай для разговоров
Ты подруженьку с Морского
Мыса, торопись, сестра!"
Тут сестрица выбегает,
В чум девицу приглашает,
Ободряет добрым словом
И от радости не знает,
Как ее и приголубить,
Как от снега отряхнуть.
Так закончился наш путь.
Приготовили еду мы,
Ели, пили впятером —
Много нас теперь, богаты.
Говорить о том о сем
Стали, вспомнили притом,
Что хотели к нам когда-то
Люди Костяное Горло
В гости заглянуть-проведать.
Но они не приезжали,
Нет, они не приезжали,
Люди Костяное Горло
К нам еще не приезжали.
"Что же делать?
Сами съездим,
Сами съездим и посмотрим,
Где и как живут соседи,
Люди Костяное Горло.
Это здесь недалеко.
Собери-ка ты оленей,
Мой пастух Евлёхуплё!"
Стадо он согнал, а прежних,
Прежних двух оленей-авко
Тут сестра моя поймала
Просто так, рукой, легко!
Их запряг Евлёхуплё,
И вдвоем мы с ним помчались
Через сопки, через тундру.
Вскоре видим много чумов.
Вышли люди, нас встречая
Стрел своих враждебной тучей.
Так летели
Эти стрелы
В нас, что поспевали только
Мы их складывать в сторонке
Для стрельбы ответной в кучу.
Наконец-то ветер стих —
Стрелы кончились у них.
Стали стрелы мы пускать.
"Берегитесь,— я кричу,—
Ведь умеем мы стрелять!"
И не зря мы им хвалились:
Чумы рушились, валились
Там, где падала стрела.
Словно мы в лесу глухом
Проложили путь вдвоем
И теперь глядим с Евлё,
Не осталось ли кого
Здесь в живых?
Нет, все убиты,
Всё разрушил скорый вихрь.
Тут мы тандару объехали,
Видим, пеший кто-то вырвался
Из становища побитого.
Мы за ним помчались следом,
Только не смогли олени,
Авко наши, беглеца
Этого догнать. "Ну, хватит,
Горе ль в том, что мы лица
Его так и не узрели,
Что, нужда нам, в самом деле,
Гнаться, гнаться без конца?izvatas
В чум нам надо возвращаться".
Возвратились мы к сестрице,
Рассказали, как нам биться
Довелось в гостях-то близких.
Молча слушали девицы.
А потом мы им сказали:
"Пятеро теперь нас стало,
Тысяча у нас оленей.
Предстоит нам путь немалый,
Надо нам еще добраться
К чумам, где остались братья".
Тронулись мы в путь. На третий
День мы сопку встретили,
Ту, где видели семь сядеев.
Вдруг Евлё остановился
И уговорил остаться
Здесь на отдых. Мы поймали
Семь хороших менуреев,
Вкруг оленьих туш уселись,
За едою вкусной греясь.
Впятером мы так сидим,
Все сидим, айбарч едим,—
Вдруг я весь насторожился,
На Евлё с испугом глядя:
Ведь пастух мой превратился
В деревяшку-сядея!
Вспомнил я, что обманул он
Мать свою родную,
Что назвался ей к несчастью
Деревянным сядеем.
А она его молила,
Говорила: "Сын мой милый,
Не обманывай, не надо
Называться сядеем!"
А потом, когда обратно
Ехали с Морского мыса,
Он ведь не остановился
У жилища матери —
Потому и превратился
За обман свой в сядея.

Реклама Google: